Читаем Иван Кондарев полностью

Ну что это за идиллия, что это за люди, испокон века погрязшие в политической слепоте и невежестве, если для них не стоило и ломаного гроша все, что происходило за порогом их лавчонки или дома, если это не представляло непосредственного интереса для их кошелька! Россия для них была далека. После войны большинство их жаждало общественного спокойствия, и даже те, кто посещал партийный клуб, не представляли себе, что будущая революция может помешать им вести торговлю, вкладывать всю энергию и предприимчивость в собственные мастерские. А не сомневается ли он в революционной готовности местного комитета и большей части членов партии? Переворот и вчерашние споры в конторе Янкова убедили его, что и сама партия еще не подготовлена к революции. Эти споры напоминали ему непрерывное хождение по кругу рабочей лошади, вращающей колесо при поливке садов… Они все вертелись вокруг одного и того же, да и сам он вертелся в кругу пустых теорий и глупых надежд. «Дружбаши отняли у нас голоса. Они еще отменят оставшиеся у нас мандаты. Партия заинтересована в том, чтобы сельская и городская буржуазия выклевывали друг другу глаза. Массы их не поддержат.

Со вчерашнего утра до трех часов дня это колесо перемалывало приятнейшие надежды, рассуждало и скрипело от злорадства, вращаемое самим Янковым в его конторе, затем в клубе и, наконец, в квартире Янкова, где после обеда собрался весь комитет. Люди, приходившие узнать, что происходит, уходили успокоенными. Кто мог допустить, что эти офицерики, над которыми потешались мальчишки, совершат переворот? А разве сам он не посмеивался над Корфонозовым и его Военной лигой? Ну а массы? Массами оказались только крестьяне…

Выстрелы и крики в Беженской слободе заставили членов комитета испуганно выскочить из столовой в гостиную. Жена Янкова выбежала из дома, чтобы забрать детей с немощеной улицы, поросшей травой и репейниками. Его маленькая дочка Роза упала с пронзительным криком у входной двери. Семилетний Карло, сбитый с ног бежавшим солдатом, плакал возле кирпичной ограды. Кондарев первым увидел наступавших крестьян и солдат, в сопровождении верзилы-фельдфебеля с пулеметом на спине…

Кондарев считал, что даже самый слабый удар со стороны города привел бы в замешательство застигнутых врасплох военных и помог бы крестьянам занять город. Но когда он потребовал поднять по тревоге боевые звенья (потом оказалось, что эти звенья существовали только на бумаге), чтобы ударить по военным, Янков и члены комитета затащили его во двор, заперли на замок ворота, назвали его сумасшедшим, угрожали ему. «Хочешь, чтобы мы помогали им грабить магазины, захватить город? Мы не имеем права предпринимать какие-либо шаги на свой страх и риск! Мы приняли решение — ждать директив». А разве в восемнадцатом году не произошло то же самое? Ведь как было тогда: апрельские выборы, вражда между городом и деревней, разжигаемая самими земледельцами, вся предыдущая тактика, скованная формулировкой о чистоте партии и самостоятельной ее борьбе, достаточно объясняла все. Петр Янков был проводником такой политики. Кондарев терпеть не мог его словесной расточительности, его самонадеянности и претензий на непогрешимость в оценках. От него разило чем-то уже ушедшим, романтикой швейцарских студентов — социалистов, которые собственными глазами видели Ленина, но совершенно не понимали его тактики…

Вдруг Кондарев заметил на противоположной стороне улицы Янкова. Он шел неуклюжей походкой, опустив голову. Из карманов поношенного черного костюма, как всегда, торчали газеты и книга. Его сопровождал высокий поручик (это был Винаров), а за ними, стуча сапогами, следовал старший жандарм.

Кондарев перешел на другую сторону улицы. Янков заметил его только тогда, когда он остановился перед ним. В его черных глазах появилось раздражение.

— Ничего не происходит, — ответил он, нахмурившись, на немой вопрос Кондарева. — Меня вызывают в околийское управление для разговора по телефону. Иди ко мне в контору.

Янков взглянул на офицера и зашагал дальше по затененному тротуару, провожаемый взглядами прохожих.

В его конторе было полно возбужденных, взволнованных людей. На письменных столах стояли чашки — видно, недавно здесь пили чай и кофе, и содержатель кофейни еще не успел унести их. Довольно просторное, светлое помещение с портретами Маркса, Розы Люксембург и Карла Л ибкнехта на стенах тонуло в густой паутине синеватого табачного дыма.