Читаем Иван Кондарев полностью

Балчев снял китель, бросил его на стул и, не теряя времени, в фуфайке, засучив до плеч рукава, вошел в просторную кухню. И как только на него хлынули знакомые запахи от мраморного умывальника, как только увидел треснутое зеркало и окошко с матовым стеклом, нервное напряжение спало, и ему захотелось, после того как он умоется и скинет сапоги, которые не снимал со вчерашнего дня, прилечь и отдаться покою родного дома. С каждым предметом здесь была связана частица его души, детские и юношеские воспоминания, а переворот и все остальное, что его торопило и тревожило, не столь уж важно, куда важнее это. Но Балчев не сознавал, а только чувствовал. что его что-то смущает, точно так же как и тогда, когда он вышел из вагона и увидел вокзал.

Служанка принесла чистое полотенце, он побрился и, фыркав под холодной струей, вымыл свою коротко остриженную голову, хорошенько вытерся и сразу же вернулся в гостиную. Как раз в эту минуту отец поднимался по лестнице. Его крупная фигура с отвисшим, как мешок, животом (у старика была грыжа), давно не утюженный черный костюм, шляпа с засаленной лентой и огромные, как у вола, глаза, которые устало улыбались, — все это неприятно поразило Балчева, и то, что отец так неряшлив, рассердило его. «Почему бы хоть шляпу не дать почистить?»- подумал он и тотчас же заметил, как опустился и стал жалок его отец. Это впечатление усилилось еще больше, когда он услышал его глухой бас и поцеловал руку с набухшими синими венами.

— Еще не успел приехать и уже торопишься уезжать! Почему? — » сказал старик, обнимая и прижимая его к своему мягкому животу.

— Прибыл по спешному делу, и надо торопиться.

— Какие-нибудь неприятности?

— Напротив, возможно, нам всем будет хорошо, — неопределенно ответил Балчев, застегивая одну за другой пуговицы на кителе.

— Милан мне сказал, что ты поедешь в казармы.

— Мне приказано явиться в штаб.

— Представь себе, папочка, он даже не будет обедать с нами, — сообщила сестра.

— Я вовсе не говорил этого… Возможно, я еще вернусь…

Старик опустился на стул и вздохнул.

— Знал бы я, что ты едешь в Софию, написал бы, чтоб купил мне новый пояс…

— Никак не пойму, почему ты не делаешь операции. И почему ты так отчаялся, отец? Все плохое уже позади, а теперь начнется хорошее.

— Поругай его, поругай, Ваньо, — сказала мать.

— Никак не клеятся у меня дела, поручик. Все мне обрыдло. Даже за наем помещений денег не могу собрать. Неплательщики! По десять раз приходится напоминать.

Балчева охватывала то жалость, то злость на отца, он нервничал, боялся, что опоздает; наконец он надел фуражку, пристегнул саблю и вышел.

«Трудно поверить, что это мой отец. Одна тень осталась от человека. А ведь было время — его боялись даже министры. Теперь он пугается пустячной операции, не может собрать арендной платы… Не в арендной плате дело, а в том, что он утратил уверенность и считает, что жизнь для него кончилась. Вот что приводит в отчаянье и гнетет его», — размышлял Балчев, перебирая в уме отцовы тревоги за последние три года. Его фамильная гордость и достоинство были явно задеты. Кроме доходов от магазинов (магазины достались ему по наследству), у отца еще был отличный лес, который вырубали для продажи мебельщикам. Лес этот старший Балчев приобрел во время войны не вполне законным путем, когда был окружным начальником. Это его больше всего и угнетало, потому что он все время жил в страхе — его по статье четвертой уже привлекали к судебной ответственности. Статья четвертая была отменена, но после референдума о предании суду бывших министров старый Балчев испугался, что дойдет черед и до окружных начальников… «А ведь он всю жизнь трудился во имя величия Болгарии, во имя ее объединения… Какой-то лес! Отец заплатил за него, чего же еще им надо? Угрозы, огорчения и тому подобное — вот она, награда за его служение отечеству!.. Я бы нарушил клятву и сказал ему, но какой в этом смысл — остались какие-то два дня», — решил Балчев, испытывая одновременно и боль за отца и гордость за то, что ему предстоит продолжить его дело и вернуть достоинство и авторитет их семье.

— Вы вернетесь в город, господин поручик? Ох, много у вашего батюшки забот… Я говорю ему: господин Балчев, с худого должника, что с паршивой овцы, хоть шерсти клок, и то хорошо, — заметил извозчик, словно читая его мысли.

— А? Что?

Извозчик обернулся и, встретив черный огонек его глаз, повторил только вопрос.

— Там посмотрим, — сурово ответил Балчев и взглянул на свои пыльные сапоги. В спешке он забыл сказать служанке, чтоб почистила их прямо у него на ногах.