Читаем Иван Иванович - бывалый сапер полностью

И никаких красивых слов про отвагу и героизм. Не любил наш командир воду в ступе толочь — в десять минут все уложил. Да и что говорить? Что Ингулец форсировать нужно? И так все знают и понимают: только вперед и вперед. Бей врага и в хвост и в гриву.

Когда все мы поднялись, ротный сказал:

— Теперь вот вам по одной на коня.

Расстегнул полевую сумку и торжественно достал коробку папирос «Казбек».

Курцы обрадованно зашумели, затолкались, потому что папиросы тогда большой редкостью были. А я тем временем выскользнул из землянки. Страшно боялся, как бы ротный не начал спрашивать, кто как плавать умеет.

Плаваю я, по совести говоря, так себе, слабенько. Ну метров с десяток одолею, а больше не берусь. Но признаться командиру в этом ни за что не признался бы. Как это, мол, так: бывалый солдат, прошел огонь, воду и медные трубы, а с плаванием подкачал. А подкачал оттого, что мальчонкой едва не утонул и с того времени воды побаиваюсь. Уже перед военной службой чуток научился на воде держаться.

Задание мне дали — взрывчатку на другой берег переправить и заодно связисту помочь, чтобы невзначай на мину там не нарвался. Связиста, помню, Степаном звали, а фамилию вот забыл.

Стою я у воды, в темноту всматриваюсь, а сердце щемит, щемит… Нет-нет да прокатится холодок вдоль спины. Через час наступление. Кто знает, что ждет меня в той тьме кромешной?

Час — срок небольшой, а на войне это очень много. Может, вот этот часок всего и жить-то мне осталось. Счастье и несчастье рядышком ходят. Кто из них первым ко мне обернется?

Ни звука вокруг, ни огонька. Тревожно поскрипывают вербы, да глухо плещется Ингулец. Вообще-то он не очень чтоб и широкий, а по весне сильно разливается.

Хотя немцы почти всю живность отобрали, но где-то на околице села, спутав время, ошалело заорал уцелевший петух. Заорал и смолк так же неожиданно, как начал. Тоскливо завыла собака.

Ветер донес из-за реки терпкий запах перезимовавших стогов сена.

Подошел Степан и тронул меня за рукав шинели.

— Пора!

Рядом, плечом к плечу, зашагали мы к месту переправы. У Степана телефонный аппарат, катушка с многожильным кабелем. У меня два ящика тола для подрыва дзотов, автомат ППШ да карманная артиллерия, или, попросту говоря, гранаты. Ну и, конечно же, саперные ножницы и прочее военное имущество.

Неслышно растворились в темноте первые лодки.

Бесшумно ходят весла в обмотанных тряпками уключинах.

Но на войне не всегда так получается, как хочешь и намечаешь. Не успели лодки до середины добраться, как немцы тревогу подняли. Вода засветилась от ракет. Не поймешь — день или ночь. Минометы стали гвоздить.

Едва наша лодчонка от берега отвалила, рвануло рядом. Гребца ранило. Борт изрешетило. Мы со Степаном каким-то чудом уцелели.

Охать и ахать было некогда. Мигом сорвали с ближайшей бани дверь, притащили ее к берегу. Катушку с проводом, взрывчатку, оружие на нее, а сами рядом в воду. Бр-р-р, холодно! Ничего не поделаешь, другого выхода нет. Двум смертям не бывать, а одной и на печи не миновать…

Вот уже вода по пояс, по плечи… В тело впиваются тысячи иголок.

Ухватившись за дверь, плывем к тому берегу. А ведь костра там не разведешь, одежду не просушишь, не обогреешься. Совсем не купальный сезон. Холод ну просто дьявольский, до костей пронимает…

Кутерьма кругом несусветная. Немецкие пулеметы по реке секут, минометы дубасят. От пуль и взрывов стылая вода вокруг нас кипит, пенится. Смерть так и шастает, так и шастает, а мы плывем и дверь ту вперед толкаем. Катушка разматывается, кабель на дно ложится…

Я не боялся, что тол взорвется, если пуля или шальной осколок угодят в него. Бросай на камни желтые, лоснящиеся, как мыло, толовые шашки, колоти их палкой, руби топором, стреляй в них — совершенно безопасно. Но стоит вставить в гнездо шашки зажигательную трубку, и тогда берегись. Поэтому трубки те с капсюлями-детонаторами были у меня припрятаны подальше.

Волны захлестывают наш плотик. Сердится Ингулец, будто ошалел со злости.

Вперед! Вперед! Пусть ждут нас мины, пулеметы, колючая проволока, хоть сам дьявол — только бы быстрее берег! Там и кочка спасет, и окопчик можно отрыть, и броском в сторону из-под губительного огня вырваться. А на воде виден врагу как на ладони.

Руки-ноги от холода сводит, ломит, выкручивает. Шинель ко дну тянет… Наверное, вот здесь, на Ингульце, отвоевался ты, Ваня. Был такой Иван Иванович Иванченко — и поминай как звали… Силы уходят из тела вместе с теплом. Вялость какая-то, безразличие. Разжать бы закоченевшие пальцы, что в край двери вцепились, разжать и больше не мучиться… Но лишь сильнее закусил губу.

Не пропали мы со Степаном, добрались до берега. Каким желанным был для нас сырой прибрежный песок! Но подняться на ноги нет сил. Озноб колотит, зубы дробь выбивают, и унять их не могу.

А впереди полыхает бой. Немцы в высотку вцепились, огнем огрызаются.

Степан у обрыва устроился, на артбатарею связь дал. В воздухе висят немецкие ракеты. Свет у них мертвенный, и лицо Степана кажется страшным и безжизненным.

Топтаться около связиста мне было незачем. Вылил я воду из сапог и бегом вперед.