Читаем Иван Федоров полностью

— Готов служить, владыка.

Макарий помолчал, взял со стола несколько листов, перебрал, осторожно положил на прежнее место.

— Вразумил нас господь воздать по заслугам истинным сынам христианским, ратоборствовавшим за православную церковь в земле русской, мужам, светлым душой и разумом, князьям и отшельникам, иереям и воинам, — наставил нас приобщить их к лику святых, дабы все явственно зрели их угодность богу. Ты это знаешь. А что злоязычники, хулители, еретики толкуют, знаешь ли? Митрополит-де в святые язычников пишет, не мучеников, а мучителей. Шипят, что ничего о тех святых не слышали… Заложил им уши господь, где же услышать?!

Макарий испытующе посмотрел в глаза Федорова.

— Зловонные рты еретиков заткнуть следует. Земля наша многострадальна. Со всех сторон агаряне грозят, а на руках царя и святой церкви оковы — внутренняя распря и ложь. Доколе не научим народ, что высшая мудрость и высшее благо христианина — смирение, доколе с ересями заволжскими не покончим, не быть церкви и царю могучими… Разумеешь ли сие?

— Разумею, владыка.

— Рад… Вот, гляди. Переписал я тут жития святых. Надобно их перебелить. Как перебелишь, другим писцам дадим, пусть множат. Ты же мою руку никому не показывай. Не для чего. А спросят, откудова списывал, говори, у митрополита старые списки брал.

— Гоже ли врать, владыка?

Митрополит глядел исподлобья.

— А в чем твоя ложь будет? Списки сии есть. Или не веришь мне?

— Упаси бог, владыка! Верю!

— Вот и верь. Вам, писцам, я те списки не дам. Мало что случиться может. А дураки, прознав, что вы мою руку одну перебеляли, завопят, что обманывают их. Понял?

— Понял…

— Сомнений не держи. Святое дело творим. А про разговор наш никому не сказывай. Я тебя взыскал, я же и спрошу строго, коли что… Строго спрошу!

Взволнованный Иван Федоров отер вспотевший лоб.

— Положись на меня, владыка. Все исполню, как ты велишь. Великая радость мне это доверие.

Митрополит наклонил крупную седеющую голову.

— Да поможет тебе бог. Ну-ка, гляди, что делать надо.

Получив от митрополита работу, Иван Федоров осмелился спросить:

— Прости, владыка, грешного, верно ли, что немцу Гансу Шлитту велел князь печатных мастеров на Русь привезти?

— Откуда знаешь?

— Видел я того Ганса. У Твердохлебовых он бывал.

— Похвалялся, значит, нехристь… Верно, дан Шлитту наказ печатников привезти.

— А самим не наладить ли печатню, владыка?

— Нет, Иване. То искусство большое, незнаемое. Не ломай голову. Даст бог, вернется Шлитт, увидим, что у иноземцев к чему… Помнишь, о чем говорили-то? Про списки?

— Помню, помню, владыка!..

…Маврикий так и нацелился на Федорова острым носом.

— Ну что? Ну как?

— Да вот, велел митрополит старые списки перебелять… Ты зачем брехал, будто жития новые?

Маврикий только мигал рыжими ресницами.

***

— Слышь, Афанасий, помнится, говорил ты о Петре Фрязине, что хотел итальянец печатню ладить?

— А ты только затем и забег, чтоб о Фрязине спросить? Садись-ка, попотчую.

— Благодарствую. Хорош мед! Так верно про Фрязина-то?

— Вот прилип! Ну, верно… Не дал ему князь Василий денег.

— Почему?

— Просил много. Да и священство отсоветовало.

Афанасий Твердохлебов, приметив, что гость заскучал и понурился, довольно рассмеялся, потер руки.

— Уж я тебя разглядел давно, Иван! Если тебе в голову что запало, ты ровно шальной делаешься… Ну, давай подслащу трапезу. Чего про штанбу рассказывать?

— Про штанбу?

— Штанба — по-ихнему, по-фряжски, мастерская печатная. А мастеров, которые печатают, они тередорщиками кличут.

— Ну, ну?!

— Не понукай, я не мерин!.. Печатать он на каком-то станке мыслил. Грешен, не расспросил, на каком. Да он и не сказал бы, поди. А вот про буквы — по-ихнему литеры — я спрашивал. Он, верно, лить их собирался. Сначала-то, помнится, как-то в булате литеры делать, булатными форму выбивать, а по форме уж лить.

— Для чего же не булатными печатать?

— Больно тверды, поди, да ломки. Да потом, сколь их булатных поделать надо на одну книгу? А с одной формы сколь хочешь можно букв налить.

— А из чего лить?

— Того не знаю. Может, из меди, а может, из свинца. Ну, слаще еда-то стала?

— Спаси тебя бог, слаще!.. Эх, как бы про те формы и буквы все узнать!

— А узнаем! Вот немцы приедут — и узнаем.

***