Читаем Иван Ефремов полностью

Друзья редко добирались до Лесного Городка, и Иван Антонович чувствовал, что скучает по ним, особенно по Дмитревскому, взаимопонимание с которым никогда не давало осечки.

Грустным вьщался этот год Белой лошади. Едва вернувшись в Москву, Иван Антонович узнал о смерти директора ПИНа Юрия Александровича Орлова. Память настойчиво возвращала к началу 1930-х годов, когда Орлов, внезапно оставивший прекрасную карьеру в Военно-медицинской академии, пришёл в палеонтологию. В воображении вставали эпизоды начала войны и эвакуации, сцены из Монгольской экспедиции.

При воспоминании о монгольских спутниках словно ледяная ладонь ложилась на сердце. Весной, когда Ефремов лежал в больнице, неожиданно умер Евгений Александрович Малеев, товарищ по гобийской одиссее, так много успевший сделать в палеонтологии. Последним его увлечением были комоде кие вараны, ради которых он в 1962 году ездил в Индонезию. А ведь ему был всего 51 год…

С одной стороны, Иван Антонович хотел покоя, чтобы сосредоточиться на новой книге. С другой стороны, он с особым чувством благодарности и радости относился теперь к друзьям. В октябре 1966 года к Ефремову приехал Пачини, произошла ещё одна встреча — с Павлом Фёдоровичем Беликовым.

Несмотря на слабость, на фатальность любой непогоды, Иван Антонович старался читать рукописи коллег, писать статьи и отзывы, быть в курсе писательских дел, следить за новинками литературы. Особое внимание привлёк роман Михаила Булгакова «Мастер и Маргарита», который публиковался в журнале «Москва» в конце 1966-го — начале 1967 года. Ефремов считал, что столь блестящего произведения давно не появлялось в нашей печати. Интересно, что силы якобы зла на фоне общего упадка морали выглядели представителями доброго начала. Такая трактовка заставляла глубоко задуматься. «Был бы ты холоден или горяч, но ты тёпл…»

Друзьям и коллегам казалось, что Иван Антонович так же силён и энергичен, как прежде. Но кардиограмма с каждым месяцем всё ухудшалась.

6 марта 1967 года Ефремов писал Дмитревскому: «Кроме шуток, у меня ощущение, что я как хороший броненосец, с большой силой машин, запасом пловучести и т. д., но получивший пробоину, которую никак не могут заделать… И вот медленно, но верно заполняется водой один отсек за другим, и корабль садится всё глубже в воду. Он ещё идёт, но скорости набрать нельзя — выдавятся переборки и сразу пойдёшь ко дну, поэтому броненосец идёт медленно, почти с торжественной обречённостью, погружаясь, но с виду всё такой же тяжёлый и сильный. А в рубке управления мечется, пытаясь что-то сделать, — капитан — мой Тасёнок и экипаж из моих друзей, готовых сделать, что возможно, кроме главного — пробоина не заделываемая. Так и у меня — с каждой новой кардиограммой смотришь, как выполаживаются одни зубцы, опускаются другие, расползаются вширь, осложняясь дополнительными, третьи. Эту картину я отчётливо вижу и сам. Это — не паника, не внезапный припадок слабости или меланхолии, просто облеклось в поэтический образ моё заболевание. И не говорите ничего никому, ведь сколько осталось пловучести — величина неопределённая, зависит от общей жизненности организма и, может быть, и не так уж скоро, кое-что во всяком случае успею сделать — это я как-то внутренним чутьём понимаю, хоть и не исключаю возможности внезапного поворота событий — но ведь это уже опасение кирпича на голову и потому не принимается во внимание. Как-то всегда привлекал меня один эпизод из Цусимского боя. Когда броненосец «Сисой Великий», подбитый, с испорченными машинами, спасаясь от японцев, встретил крейсер «Владимир Мономах» и поднял сигнал: «Тону, прошу принять команду на борт». И на мачтах крейсера взвились флаги ответного сигнала: «Сам через час пойду ко дну». Мой броненосец пока не отвечал этим сигналом людям, введённым в заблуждение моей всегдашней бодростью, но дело к тому пошло за последний год довольно быстро».

С 20 марта 1967 года — санаторий «Десна». Иван Антонович с Тасей постарались продлить путёвки, чтобы задержаться там до конца апреля. 22 апреля Ефремову исполнялось 60 лет (по документам). В писательской среде был обычай праздновать юбилеи, но Иван Антонович не любил этих торжеств за нарочитую помпезность и определённый привкус, старался избегать официальных мероприятий. Все ожидали, что, по обычаю, к юбилею ему дадут правительственную награду. Говорили об ордене, но его не оказалось. В этом проявилась оценка руководства страны в отношении к Ефремову. Для него самого награды не имели серьёзного значения, но факт сей был показателен для оценки обстановки в правительстве Брежнева. Впрочем, при сложившейся в стране политической ситуации это можно было воспринимать как награду.

Орден Трудового Красного Знамени, второй в своей жизни, Ефремов всё же получил — в 1968 году, «за заслуги в развитии советской литературы и активное участие в коммунистическом воспитании трудящихся».

В «Десне» вдвоём с Тасей тихо отпраздновали свой, особый юбилей: 22 апреля им на двоих исполнилось 100 лет.