Читаем Иван Болотников (Часть 3) полностью

- На Усе словили, батько. На челне пробирался, никак, лазутчик.

- С утеса, сатану.

Служилый, длинный, угреватый, с большими оттопыренными ушами, бесстрашно глянул на Болотникова.

- Не лазутчик я, атаман, и пришел к тебе своей волей.

- Своей ли? - поднимая на стрельца тяжелые веки, коротко бросил Иван.

- Своей, атаман. Надумал к тебе переметнуться. Не хочу боле в стрельцах ходить.

Болотников усмехнулся.

- Аль не сладко в стрельцах?

- Не сладко, атаман. Воли нет.

- Воли?.. А пошто те воля? Волен токмо казак да боярин. Но казак близ смерти ходит, а в бояре ты породой не вышел. Зачем тебе воля?

- Уж лучше близ смерти ходить, чем спину гнуть. От головы да сотников житья нет. Я-то ране на ремесле был, с отцом в кузне кольчуги плел. Да вот, худая башка, в стрельцы подался. Чаял, добрей будет, а вышло наопак. А вспять нельзя, из стрельцов не отпущают. Вот и надумал в казаки сбежать... Но пришел я к тебе, атаман, с черной вестью.

- Рать выходит?

- Хуже, атаман... Измена на Дону.

- Измена? - порывисто поднялся Болотников. - Дело ли гутаришь, стрельче?

- Измена, - твердо повторил стрелец. - В Самару тайком прибыли казаки раздорского атамана. Поведали, что с Дону вышла разбоем бунташная голытьба.

- Раздорский атаман Васильев упредил воеводу?!

- Упредил. Почитай, недель семь назад.

- Собака! - хрипло и зло выдавил Болотников.

Есаулы огрудили атамана, взъярились:

- Христопродавец!

- Иуда!

Разгневанный Болотников заходил вдоль шатра. Богдан Васильев, донской атаман, выдал стрельцам голытьбу-повольницу! Ох как прав оказался Федька Берсень, гутаря о том, что разбогатевшие домовитые старшины точат ножи на воинственную и дерзкую вольницу.

- Имена казаков ведаешь?

- Прискакали трое: Пятунка Лаферьев, Игнашка Кафтанов и Юшка Андреев.

- Знаю таких казаков, - кивнул Мирон Нагиба. - Блюдолизы, вечно подле домовитых крутились.

- Как опознал, стрельче?

- А я тогда в Воеводской избе был, атаман. Караулил в сенцах, а дверь-то настежь. Жарынь! Воевода к тому ж во хмелю пребывал, все громко пытал да расспрашивал. Вот я и подслушал.

- Добро, стрельче, возьмем тебя в казаки. А теперь ступай, недосуг мне... Черна весть. Есаулы, скликайте круг!

На кругу Болотников ронял сурово:

- Подлая измена на Дону, други! Богдашка Васильев продал нас боярам. Надумал, собака, извести голутвенных. Голытьба ему - поперек горла. Мы токмо из Раздор, а уж холуи Васильева к воеводам помчались. Упредили. Бейте, стрельцы, повольницу! То хуже злого ордынца, то нож в спину вольного казачества!

И загудело, забесновалось тут казачье море. Гнев опалил лица, гнев выхватил из ножен казачьи сабли.

- Смерть Васильеву! - яро выплеснула из себя повольница.

- Смерть, други! Казним лютой смертью! - продолжал Болотников. Завтра же снимемся с Луки и пойдем на Дон. Худое будет наше товарищество, коль иуде язык не вырвем, коль подлую голову его шакалам не кинем. Дон ждет нас, туго там казакам. Голытьба ходит гола и боса, в куренях бессытица. У нас же добра теперь довольно. Хлеба не приесть, вина не припить, зипунов не износить. Так ужель с братьями своими не поделимся, ужель друг за друга не постоим? Зипуны и хлеб ждет все Понизовье. На Дон, атаманы-молодцы!

- На Дон, батька! - мощно грянула повольница.

Выступили на челнах, стругах и конно.

- Доплывем до Камышинки, а там Раздорский шлях рядом, - сказал Болотников.

- А коль стрельцов повстречаем?

- Прорвемся. У нас пищали да пушки. А с берега наступят - конница прикроет. Прорвемся, други!

По Усе растянулся длинный караван из челнов и стругов. Миновав устье, вышли на волжское приволье.

Иван плыл на головном струге. Высокий нос судна украшал черного мореного дуба резной змей-горыныч с широко раскрытой пастью. Здесь же, на кичке, стояли медные пушки, бочонки с зельем, лежали наготове тяжелые чугунные ядра, затравки, просаленные тряпицы и смоляные фитили.

Распущенные шелковые алые паруса туго надуты. Попутный ветер, весла гребцов и паруса ходко гнали струги в низовье Волги.

Атаманский ковровый шатер - на корме. Распахнув кафтан, Иван стоял подле букатника-кормчего и наблюдал за боевым караваном.

Быстро и весело летят челны и струги. А над Волгой - протяжная, раздольная песня:

Ай да как ехал удалой, удалой казак Илья Муромец,

Ай да как шумела, шумела травушка ковыльная,

Ай да как гнулись на ветру дубравушки зеленые,

Дубравушки зеленые, дубы столетние...

Подхватил и Болотников казачью песню, подхватили есаулы. И загремела, распахнулась Волга! И полетела удалая былинушка над голубыми водами, над золотыми плесами да над крутыми берегами, устремляясь к соколиным утесам.

Прощай, Жигули!

Прощай, богатырские кручи!

А левым берегом бежала конница. Мелькали копья, лохматые гривы ногайских коней, черные и серые бараньи шапки.

- Степью пахнет, батька, - завистливо поглядывая на вершников, блаженно крякнул Нечайка.

- А не сменить ли нам казаков? - ступил к атаману Васюта Шестак.

Болотникова и самого подмывало в степное приволье.

- Сменим... Гребцы, примай к берегу!

- Любо, батька! - возрадовались есаулы.

Струг ткнулся о берег; спустили якоря, кинули дощатые сходни.