Еще ближе Иван Константинович сошелся с Николаем Васильевичем Гоголем, с которым познакомился почти сразу по приезде в Италию. Они стали настоящими друзьями и обычно встречались в маленькой квартирке писателя, которую тот именовал «моя келья». Сюда часто заходили для дружеской беседы основоположник физиологического направления в клинической медицине Сергей Петрович Боткин, известный беллетрист и издатель журнала Иван Иванович Панаев, изумительный гравер Федор Иванович Иордан. Общение с ними духовно обогащало молодого художника, а он, в свою очередь, привлекал к себе своей чистой непосредственностью и серьезным, благоговейным служением избранному труду.

Айвазовскому ближе всех по духу и мировосприятию был Гоголь – великий романтик в искусстве. Его самые яркие краски, восприятие природы, особенно палитра воспетых им украинских просторов, во многом определили романтический пафос живописи первой половины XIX века. Ивана Константиновича воодушевляло высказывание писателя: «Если бы я был художником, я бы изобразил особого рода пейзаж. Какие деревья и ландшафты теперь пишут! Все ясно, все разобрано, проверено мастером, и зритель по складам за ним идет. Я бы сцепил дерево с деревом, перепутал ветви, выбросил свет, где никто не ожидает его, вот какие пейзажи надо писать!»

Именно такое отношение к живописи было созвучно художнику-маринисту, и, словно вторя этим словам, Айвазовский создает в 1841 году невероятное по своей мощи полотно «Хаос. Сотворение мира». Иван Константинович, неизменно совершенствуясь в своем мастерстве, постоянно искал свежие темы для морских пейзажей, новые оттенки для воды и неба, но большинство его полотен носили все же романтический характер. И вдруг его мастерство взорвалось мощным аккордом в нетипичном для него мистическом жанре. «Хаос» – это неукротимое движение первобытной мрачной стихии, которую озаряет комета. Громадная туча над «безвидной и пустой землей» складывается в могучую фигуру, олицетворяющую очертание божественного облика Саваофа. В основу идеи Айвазовский взял слова из Книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою». Айвазовский, идя по стопам К. П. Брюллова, создал грандиозное по своей выразительности творение, изображающее противоборство и одновременно взаимосвязь двух первозданных стихий – неба и воды, которые, пронзая и объединяя их, озаряет божественный свет.

Картина привлекла внимание папы Григория XVI. Он пожелал увидеть художника, но прежде творение Айвазовского было внимательно и придирчиво осмотрено многими прелатами и кардиналами, которые целой комиссией явились в его мастерскую. И даже при всем предубеждении к русскому искусству они не нашли изъянов. Папа Григорий XVI приобрел полотно для картинной галереи Ватикана и наградил художника золотой медалью. После такого признания картина окончательно была признана чудом искусства. Она стала и неопровержимым свидетельством умения Айвазовского мыслить широкими художественными обобщениями. В настоящее время «Хаос» хранится в Музее армянской конгрегации мхитаристов в Венеции.

Позже, по возвращении в Рим, Гоголь, Панаев и Боткин устроили пиршество, в разгар которого Николай Васильевич сказал, обращаясь к Айвазовскому: «Исполать тебе, Ваня! Пришел ты, маленький человек, с берегов далекой Невы в Рим и сразу поднял «Хаос» в Ватикане!». И закончил речь с присущим ему юмором: «И ведь что обидно, подыми я в Ватикане хаос, мне бы в шею за это дали, писаке, а Ване Айвазовскому дали золотую медаль…» Лучшей похвалы и большего признания Ивану Константиновичу и не требовалось. Но шло время, и он все сильнее нуждался в любви.

Первая любовь

«Заграничная командировка, предоставленная академией Айвазовскому, радовала его не только возможностью побывать в Италии и прикоснуться к нетленному искусству признанных мастеров. Ивана Константиновича влекло в далекую страну прекрасное и светлое чувство первой любви. Он надеялся встретить ту единственную, о которой мечтал вот уже несколько лет. Эта романтическая история началась в промозглом Петербурге в 1839 году.

В один из дней, когда Иван в задумчивости возвращался к себе из академии, его чуть не сбила мчавшая вскачь упряжка. Потеряв равновесие, он едва не упал, но когда поднял глаза на грациозную незнакомку под белой вуалью, сидящую в экипаже, забыл обо всем. Женщина, что-то испуганно говорившая по-французски, усадила его в свою карету, чтобы отвезти до дома. А он, даже не вслушиваясь в ее слова, непрерывно твердил: «Не беспокойтесь, не беспокойтесь. Минуты вашего драгоценного внимания хватило бы, чтобы возместить и куда большие несчастья». Самое интересное, что Иван на прощание представился, а вот как величают красавицу, спросить не решился.