Читаем Юрг Иенач полностью

Вазер, точно завороженный, смотрел на друга своей юности, на застывшее, как бронзовая маска, лицо Юрга. На его суровых чертах было написано надменное безразличие к небу и к аду, к смерти и к возмездию. Глаза с отчуждением смотрели поверх достигнутой победы, — какую провидели они новую цель?.. И снова у бургомистра всплыло давнее воспоминание. Он видел перед собой пожар в Бербенне, и Юрга с прекрасной покойницей на руках и с таким же, как сейчас, ярым огнем и смертным холодом в лице. Отчего же, спрашивал он себя, у Юрга сегодня, на вершине славы, то же выражение лица, что и тогда, в бездне отчаяния?

— Глядите-ка, — прошептал Шпрехер, оскорбленный равнодушием не замечавшего его всадника, — на вероотступнике надета орденская цепь Сант-Яго-ди-Компостелла.

Вазер ничего не ответил, потому что в эту минуту у него над головой глухо прокатился гром и тусклая молния прорезала низко нависшие тучи, — явление редкое в такую раннюю весеннюю пору!

— Стрела божьего гнева! — побледнев, пролепетал Шпрехер.

Вазер тоже подумал, что небесный огонь поразил строптивца; но когда он открыл зажмуренные от вспышки глаза, Юрг как ни в чем не бывало крепкой рукой сдерживал вороного, который бил копытами и вставал на дыбы. Казалось, один он, Иенач, не заметил грома и молнии.

Вазер поспешил откланяться. Ему не терпелось повидать Юрга и дружеской беседой лицом к лицу изгладить тягостное впечатление, которое тот произвел на него издалека.

Он решил не откладывать встречи до торжественного заседания в ратуше. Его пугало, что многие граубюнденцы разделяют предубеждение Шпрехера против Иенача. «Попытаюсь убедить его, чтобы он знал меру, — думал Вазер, — и, вручив советникам мирный договор и тем достигнув апогея на своем победном пути, некоторое время держался в тени, дабы не возбуждать зависти богов и людей. Пусть, на худой конец, продолжает свое военное поприще где-нибудь за границей или, если удастся, создаст себе семейный очаг, обоснуется в своих давосских владениях и успокоит свою неуемную душу, предаваясь мирным трудам».

Когда Вазер осведомился у провожавшего его до ворот доктора Шпрехера, где остановился Иенач, ученый с горечью ответил:

— Вы еще спрашиваете, уважаемый друг? Где же, как не в епископском дворце!

Идя вслед за слугой по гулким переходам епископской резиденции, бургомистр услышал за дверью справа знакомый голос, с кем-то говоривший в повышенном тоне и даже споривший. Медлительный густой бас возражал ему. Епископский камердинер ввел гостя в противоположную комнату, а сам пошел о нем доложить. Приглушенные расстоянием голоса совсем замолкли, а вслед за тем хлопнула дверь в коридор.

Иенач, уходя, хриплым голосом крикнул кому-то:

— На это не рассчитывайте, ваша милость! Этому не бывать. Никаких монастырей я восстанавливать не позволю! И духовенству мирволить не буду!

— В такой для вас торжественный день я не стану докучать вам, господин полковник, нашими ничтожными нуждами, — умиротворяюще гудел елейный бас. — Я чаю, наши мелкие несогласия со временем уладятся сами собой, тем более что вы возродились к новой жизни, из Савла став Павлом.

Дверь в комнату распахнулась, и Юрг с распростертыми объятиями бросился навстречу другу юности и схватил его за плечи.

— Я вижу, и ты достиг своей цели! — воскликнул он с прежним веселым смехом. — Поздравляю, господин бургомистр!

— Мне особенно приятно, что не успели господа советники удостоить меня нового сана, как тотчас же отрядили в Кур на твое торжество. Должен прямо сказать, ты свершил неслыханное и достиг невозможного.

— Знал бы ты, Хейни, ценой какой душевной ломки!.. В последнюю минуту мою родину хотели лишить всего, что я для нее отвоевал. Тогда я решился на крайнюю меру, на сделку с совестью… Грязная сделка! Брр! Я шел напролом, чтобы лихорадочный пыл всей моей жизни не оказался тщетным, не пропал впустую. Но вот я достиг цели и охотно сказал бы: довольно! я устал! А какой-то бес, сидящий во мне, гонит и гонит меня в неизвестность, в пустоту.

— Что ты подразумеваешь под нечестной сделкой? — с тревогой спросил Вазер, которого гвоздила одна только мысль, — неужто отречение от нашей гельветической реформатской веры и переход в католичество? Нет, не может, не должно этого быть!..

— А если и так, — с кощунственным хохотом вскричал Иенач. — Переменил одну личину на другую — только и всего!

— Ты же изучал в Цюрихе богословие!.. — вымолвил потрясенный до глубины души Вазер, отвернулся и закрыл лицо обеими руками. Из-под пальцев закапали тяжелые слезы.

Иенач обнял друга за плечи и с недобрым юмором одернул его:

— Перестань скулить по-бабьи, бургомистр! Что тут особенного? То ли еще у меня на совести, спасибо, она выносливая! — И сразу же совсем другим, озабоченным тоном спросил: — Какие у вас в Цюрихе сведения о сражении, которое герцог Бернгард дал при Рейнфельдене имперским войскам? Я еще ничего в точности не знаю, — добавил он. — В Тузисе говорили, будто Роган легко ранен…

— Его положение оказалось опаснее, чем думали вначале, — уклончиво начал Вазер и замолчал.

— Говори прямо, Генрих! — выкрикнул Иенач. — Он умер?