Читаем Юрг Иенач полностью

Герцог в ответ беспечно возражал, что такого еще никогда не бывало. И немыслимое это дело, чтобы целый народ как бы составил тайное общество заговорщиков, уж непременно кто-нибудь из его честных приверженцев, каких немало здесь, в стране, поспешил бы его предостеречь. На худой конец, о подобных неслыханных по вероломству замыслах его поставил бы в известность оказавший ему гостеприимство доктор Шпрехер, человек положительный, широко осведомленный, не связанный ни с какой партией, а уж насчет чистоты его намерений даже и лейтенанту сказать нечего.

Однако неисправимого цюрихского скептика не убеждали эти доводы.

Заговор народа в целом, признавал он, невозможен нигде, кроме как среди граубюнденцев, счастливо сочетающих северную флегму с южным лукавством. Любой из них перещеголяет прожженнейшего дипломата. Политиканство здесь у всех и у каждого в крови, а потому не мудрено, что целый народ говорит или молчит, как один, когда дело идет о заведомой выгоде; вся трудность заключается в том, чтобы втолковать тугодумам, в чем для них расчет, а уж тут такой народный трибун, как Иенач, надо полагать, преуспел…

Что до ученого мужа, то хулить его он не намерен, однако же сомневается в его храбрости, особенно перед лицом некоего тайного судилища, о котором усердно поговаривают. Он не вправе сказать, из каких источников, однако у него есть сведения, что в стране учрежден тайный союз, устав которого именуется цепью, верно, для того, чтобы показать, как прочно пригнаны его звенья, как крепко связаны его сочлены круговой порукой. За измену положена смерть. Он вовсе не утверждает, что доктор Шпрехер является звеном этой цепи, не той он закалки человек, но весьма вероятно, что пресловутой шайки он боится без памяти.

К тайному заговору, разоблачение которого карается смертью, герцог отнесся как к измышлению праздного ума.

— Вас этим всем потчуют, чтобы пуще разжечь вашу недоверчивость! — подтрунивал он над Вертмюллером. — И поделом вам за злой язык!

Подозрительнее всего была лейтенанту та льстивая беззастенчивость, с какой Иенач старался обмануть герцога насчёт его положения при французском дворе. Казалось бы, Генриху Рогану лучше было самому судить об этом. «Что же руководило граубюнденцем? — недоумевал Вертмюллер. — Не иначе как дьявольский умысел со всех сторон опутать доброго герцога сетями лжи и бесовского дурмана и, успокоив его тревоги, тем вернее привести его к погибели».

И ненависть лейтенанта к полковнику превысила в конце концов все пределы.

Из Парижа, ничего не добившись, явился Приоло, — Вертмюллер немедленно заподозрил, что он посвящен в тактику проволочек и работает на руку кардиналу. Герцог тут же отослал его назад с настойчивыми уверениями, что медлить далее нельзя, — ежели не будет подписан этот вполне благоприятный для Франции договор, граубюнденцы склонятся на обещания Испании.

Не успел Приоло уехать, как отважный де Лекк, которого Роган оставил во главе своего войска в Валь-теллине, доложил о тревожных признаках ослушания среди его граубюнденских полков, что свидетельствует о недовольстве в самом народе. Он бы не придал значения этим единичным случаям, если бы испанцы не сосредоточили у границ довольно крупных сил, а герцог не был бы оторван от своей армии и не находился бы в самом сердце страны, где, как он опасается, день ото дня растет возмущение против Франции. Под конец он заклинал герцога во что бы то ни стало соединиться со своим верным вальтеллинским войском. Избавившись от тяжкой ответственности и, вручив командование в руки доблестнейшего полководца, он, Лекк, будет счастлив бок о бок с ним воевать противу целого света.

Вертмюллер восторженно отнесся к этой спасительной просьбе и был вне себя от ярости, когда после ближайшего же визита полковника услышал с его слов, что пребывание герцога в Куре вполне безопасно, а при том, как его чтут в стране, оно весьма полезно для интересов Франции и даже необходимо для умиротворения умов.

Но благородному герцогу пришлось все-таки усомниться. Вертмюллер напал на такую улику, которая способна была поколебать самое слепое доверие.