— Нет, — согласился тот, — не ошибаетесь! Просто все эти люди стоят пока на самой низкой ступени просветления, только и всего… Да, все они фанатично поверили в Бога и всеми своими силами защищают его, но пока они еще не поверили в себя и не познали себя, и тем не менее никто из них никогда не достигнет просветления, как не достигнете его и вы!

— Смотря, что понимать под этим самым просветлением, — пожал плечами Буонапарте.

— Великое понимание сущего! Что же касается вас, то, не смотря на всю вашу силу и энергию, вы навсегда останетесь рабом своей страсти, и, в конце концов, она погубит вас! Вы ищите самовыражения не через изменение себя в мире, а через изменение мира вокруг вас, а подобное не прощается никому! — с необычайной торжественностью закончил настоятель.

Внимательно слушавший его подпоручик вспомнил десятое августа и предкрекавшего ему славу и позор колдуна.

— Если мне, — взглянул он в потемневшие глаза монаха, — удастся хоть немного перестроить этот не очень совершенный, на мой взгляд, мир, я согласен понести за это божью кару…

— У каждого свой путь, — развел руками монах.

Они еще долго продолжали разговор, и все это время лежавший рядом с настоятелем худой монах с узким лицом и воспаленными глазами с превеликим интересом слушал их беседу. И, как выяснилось позже, его волновали отнюдь не ее теософские аспекты…

Глава IX

Слух о подвигах молодого офицера докатился и до Макинажжио, и бывший мэр встретил опального офицера с распростертыми объятиями. С тех самых пор как Паоли оставил его не у дел, он ненавидел отца нации самой лютой ненавистью и видел в Наполеоне спасителя Корсики. И если бы не тяжелая болезнь позвоночника, этот смелый и решительный человек сам взялся бы за оружие.

— Сначала прими ванну и переоденься! — гремел на весь дом Джино. — Потом мы поужинаем, и ты нам расскажешь о своих приключениях!

Молодой офицер кивнул и отправился в комнату, где стоял большой деревянный чан, наполненный теплой водой, от которой пахло можжевельником. Он быстро разделся и лег во весь рост, благо размеры чана позволяли ему подобную роскошь. Вода приятно расслабляла усталые мышцы, Наполеоне закрыл глаза и блаженно потянулся. Да, это было лучше, чем бегать по горам и прыгать с высоких скал.

В какой уже раз он подумал о том, ради чего он терпит все эти лишения и то и дело бросает вызов ветренной судьбе. Ради счастья своих соотечественников? Вряд ли! Он давно уже оставил романтику, и его мало волновали чужие жизни.

Но, как он теперь понимал, было в нем нечто такое, что заставляло его действовать именно так, а не иначе. Как понимал и то, что прозябавние на задворках жизни не для него и он рожден для великого.

За это время он повидал многих людей, и за исключением дю Тейля и незабвенного капитана Луа не встречал равного себе по знаниям и общему развитию.

При воспоминании о Луа он улыбнулся. Интересно, чем занимался его бывший приятель? Заседал в каком-нибудь якобинском клубе? Вряд ли! Луа был скорее человеком идеи, нежели дела, да и врожденное благородство опять же. Революцию делали люди с руками по локоть в крови, и вряд ли Луа был в востороге от истинного лица мадам Предвестницы. Вернее всего, оно оттолкнуло его и от роялистов, и от республиканцев, и бывший капитан продолжал топить свою тоску в вине.

Ему было проще. По наследству к нему не могли перейти сколько-нибудь твердые нравственные принципы, не дало ему таковых и воспитание. И вся его беда по большому счету заключалась только в том, что он оказался чересчур французом для Корсики, подобно тому, как в отроческих летах был чересчур корсиканцем для Франции. Родина оттолкнула его, а Франция пока и не думала принимать, и против своей воли он превратился в политического космополита.

Как он начинал понимать теперь, самой выдающейся его чертой были даже не блестящие способности и знания, а потрясающая способность к быстрым переменам.

Реальная жизнь разбила его юношеские идеалы, он с необыкновенной легкостью менял свою точку зрения, и даже многократные неудачи были не в состоянии лишить его бодрости духа и уверенности в себе. И он умер бы с досады, если бы не имел в запасе подходящего маневра на каждый случай жизни.

Нелюдимый в отрочестве, он тем не менее считал себя хорошим вождем и товарищем, и, говоря откровенно, был таковым.

Ни один из близких к нему людей не мог пожаловаться на него после его восхождения к власти. Да что там товарищи, если он облагодетельствовал даже мужа своей первой возлюбленной Каролины дю Коломбье, даровав ему должность министра!

Другое дело, что никогда в жизни он не мог относиться с симпатией к высшей знати и чиновникам, которых откровенно презирал и, будучи подопоручиком в Валанесе, и став консулом, а затем и императором. Он всегда считал их людьми с двойным, а то и с тройным дном, готовых в любую минуту предать своего господина.