Читаем Юность императора полностью

Затем толпа ворвалась в Аббатство и перебила находившихся там заключённых. Возник «народный трибунал» во главе со Станиславом Майяром — активным участником взятия Бастилии и предводителем знаменитого похода женщин на Версаль в октябре 1789 года.

У трибунала имелись тюремные списки, по ним вызывались заключённые и после беглого опроса одних из них отпускали, других осуждали на смерть и убивали во дворе Аббатства выстрелами из ружей и ударами сабель и пик.

«Судебные» заседания были короткими, попытки некоторых секций и органов власти ходатайствовать о спасении нескольких осуждённых, были отвергнуты со словами: «Ходатайства за изменников бесполезны!»

Трибунал в Аббатстве получил признание революционных властей, и в ночь на 3 сентября Майяру и его соратникам вручили предписание наблюдательного комитета Коммуны.

«Граждане, — говорилось в нем, — вам приказано судить всех заключённых в Аббатстве без различия, за исключением аббата Ланфана, которого вы должны отвести в безопасное место».

Первым делом «народный трибунал» решил судьбу 150 швейцарцев, заключенных в Аббатстве. Затем были убиты королевские телохранители и те командиры национальной гвардии, которые 10 августа встали на сторону короля.

В других тюрьмах и монастырях тоже гремели выстрелы и лилась кровь. Среди погибших была подруга королевы принцесса де Ламбаль. Голову принцессы водрузили на пику и пронесли вдоль окон тюрьмы Тампль, где была заключена королевская семья.

В Монастыре Кармелитов содержались неприсягнувшие священники. Сначала им предложили принести гражданскую присягу, а когда они отказались, их вывели в монастырский сад и расстреляли из ружей.

В Шатле в расправах принимали участие уголовники, которых пощадили именно под условием помощи убийцам. Убивали людей и в Консьержери, и Монастыре Бернардинов. Не пощадили даже проституток, которые содержались в тюрьме Сальпетриер.

С особой жестокостью революционеры расправились с тюремным госпиталем для душевнобольных преступников, нищих и бродяг, которых расстереляли из пушек. В семинарии Сен-Фирмен перебили 92 неприсягнувших священников. Всего же за эти сентябрьские дни в Париже было убито около двух тысяч человек, из которых только около четырехсот были «политическими».

Что думал будущий император, наблюдая за этой сентябрьской вакханалией? Зная о его презрении к человеческой жизни, он вряд ли скорбил о погибших. Поскольку уже начинал прекрасно понимать, что революция Руссо и революция озверевших от голода и ненависти пролетариев были родными сестрами. И не тогда ли в нем возикло та неприязнь к женевскому мудрецу, с какой он будет теперь говорить о нем.

Та, что представала на страницах творений философа, чистая и опятная, крепко держала за руку и влекла за собой свою подругу в залитом нечисчтотами и кровью фартуке. И только сейчас он по-настоящему понял весь тайный смысл той самой мадам Предвестницы, которую он впервые увидел на картине в каморке Луа.

Да, это была она и еще тысячи таких же, голодных, одетых в лохмотья и жаждущих господской крови. «Не далек тот час, когда ты увидишь…» — вспомнил он пьяный бред бывшего приятеля.

Да, он увидел, и возненавидел сразу всех после увиденного и услышанного. Чернь за ее тупость, Руссо и прочих писателей за подстрекательство, а власти за полную беспомощность и бессилие.

Эти самые власти революционной Франции вызывали у него особенное отвращение. Может быть, потому, что в отличие от них, он знал, как надо было вести себя в той или иной ситуации. И глядя на их постоянные заигрывания со всеми и принимаемые ими полумеры, он все больше убеждался в том, что главное даже не столько в том, кто прав, а в том, насколько решительно ты ведешь себя.

Пройдет всего несколько лет, и именно он спасет Париж от контрреволюционного мятежа, расстреляв прямой наводкой из пушек несколько тысяч восставших. Ни один мускул не дрогнет на его бронзовом от постянного загара лице при виде кричащих и корчившехся от боли в лужах крови человеческих обрубков.

Ни Законодательное Собрание, ни министры, ни сама Коммуна оказались не в силах остановить кровавую вакханалию. Собрание послало в места совершения убийств делегации из числа депутатов, но их речи не произвели никакого влияния на санкюлотов. А когда они попытались настаивать, их чуть было не перебили самих.

Министр юстиции Дантон предпочёл не вмешиваться в происходящее. По свидетельствам современников, на прямое обращение в свой адрес инспектора тюрем Гранпре с просьбой принять меры для защиты заключённых он заявил: «Мне наплевать на заключённых! Пусть с ними будет всё что угодно!»

Министр внутренних дел Ролан выпустил послания с просьбами соблюдать порядок и закон. Но 3 сентября в письме к Законодательному Собранию он заявил: «События вчерашнего дня должны быть преданы забвению. Я знаю, что народ, хотя и ужасен в своей мести, но вносит в неё своего рода справедливость».