Читаем Юность полностью

После я пожарил картошку с сосисками, и мы с Нильсом Эриком поужинали на кухне. Это был мой последний ужин в деревне. Нильс Эрик оставался еще на несколько недель, он задумал сходить в несколько походов и обещал устроить генеральную уборку во всем доме — за исключением моей комнаты, где я протер пол тряпкой.

— За это я сдам все накопившиеся бутылки, — он ухмыльнулся. — Тут порядочно получится.

— Ладно. Ну что, пойдем?

Он кивнул, и мы сели в машину. Удаляясь, мы махали руками всем, кто встречался по пути, а деревня метр за метром исчезала для меня навсегда, я не оглядывался, я никогда, ни при каких обстоятельствах не собирался сюда возвращаться.

Исчезла часовня, исчезла почта, исчезли дома Андреа и Руала, исчез дом Хеге и Видара, потом скрылся из вида магазин, и моя старая квартира, и дом Стуре. А потом исчезли общественный центр, и футбольное поле, и школа…

Я откинулся назад.

— Как же чудесно, что все позади, — проговорил я, когда машина нырнула в темноту туннеля. — Больше никогда в жизни на работу не выйду, это уж точно.

— То есть ты все-таки сын судовладельца? — усмехнулся Нильс Эрик.

— Ага.

— Судно то же, краска новая, — сказал он. — Поставишь какую-нибудь кассету?

Я переночевал в дешевом отеле в Тромсё, на следующее утро улетел в Берген, примерно в три часа дня вышел из автобуса на набережной Брюгген и зашагал в отель «Орион», где Ингве работал администратором. На мне были черные широкие хлопчатобумажные брюки, белая рубашка, черный пиджак, черные ботинки и солнечные очки «Рэй-Бэн». За плечами болтался мой моряцкий рюкзак. Солнце светило, вода в Вогене блестела, с фьорда дул ласковый ветерок.

Я подумал, что веду себя, как туземец, который впервые в жизни попал в большой город и теперь шарахается от легковушек, автобусов и грузовиков и нервничает, глядя на снующих мимо прохожих. Потом я вспомнил, как Ингве рассказывал, что его приятель Пол говорил не «туземец», а «приземец», и это слово намертво засело у меня в голове.

Я улыбнулся и перекинул рюкзак на другое плечо.

Когда я вошел в отель, Ингве, облаченный в униформу, стоял за стойкой, склонившись над картой и объясняя что-то пожилой паре в шортах, бейсболках и с борсетками на поясе. Заметив меня, он кивнул в сторону дивана, и я уселся ждать.

Как только американцы ушли, Ингве подошел ко мне.

— Я через десять минут заканчиваю, — сказал он. — Переоденусь и пойдем, ладно?

— Ладно, — ответил я.

У него появилась машина — маленький красный «японец», — которую он взял напрокат в волейбольной команде, где играл, и спустя полчаса мы уже ехали на нем в Сулхеймсвикен, он снимал квартиру в торце одного из длинных кирпичных таунхаусов на склоне горы, построенных когда-то для портовых рабочих.

Мы взяли по холодному пиву и сели на крыльце. Из гостиной доносилась «Teenage Kicks» группы The Undertones, очевидно, самая популярная песня тем летом.

— Как в Роскилле-то, поедешь? — спросил он.

Я кивнул:

— Наверное.

— Я, возможно, тоже приеду, — сказал он. — И Арвид с Эрлингом тоже, да и вообще много кто, так что я только деньжат наскребу, и… Туда Church приедут.

— Серьезно?

— Да. Поэтому такой шанс упускать нельзя.

Улица с обеих сторон была заставлена машинами. Из соседних домов то и дело кто-то выходил, под нами шумел город, а из него и к нему тянулись вереницы машин. В небе время от времени мерцали самолеты, оставляя после себя длинные белые полосы. На западе пылало солнце. Крыши домов на склоне озарились красным и оранжевым, а деревья между домами трепетали на ветру.

Немного погодя мы вошли в квартиру, Ингве приготовил на ужин пасту карбонара, а поужинав, мы снова вышли на крыльцо и выпили по пиву. Разговор клеился с трудом, словно с прошлого раза мы слегка отдалились, но причины могли быть самые разные, поэтому я не расстраивался.

В одном из писем он полунамеками советовал мне пользоваться презервативом. Я ценил его заботу, но она вызвала у меня улыбку, потому что в глаза Ингве ничего такого ни за что бы не сказал. Только в письме, да и то впроброс. Или по пьяному делу.

— Все переживаешь из-за Кристин? — спросил я.

— Да. Вся жизнь теперь — сплошное переживание, — ответил он.

— А вернуть ее не получится? Шансов нет?

— Думаешь, если бы они были, я сидел бы тут с тобой?

— Вряд ли, — улыбнулся я.

— Я сам виноват. Стал воспринимать все как должное. Вот ей и надоело. И теперь уже ничего не изменить. Главное, я ведь мог бы этого не допустить. Но я воспринимал ее как должное. Перестал ее ценить.

— Но сейчас-то ценишь?

— Да, мне повезло и я понял, чем обладал, да.

Солнце больше не светило на нас, и я снял очки, сложил их и убрал в нагрудный карман.

— Не клади их туда, — сказал Ингве, — смотрится не очень.

— Это верно, — я достал очки из кармана.

— И кстати, твой пояс с шипами, возможно, свое отжил?

— Возможно, — сказал я. — Я подумаю.

Мы замолчали и курили, глядя на покинутую солнцем, но все еще теплую улицу.

— Можно тебя кое о чем спросить? — спросил я чуть погодя.

— Разумеется, — кивнул он.

— Когда у тебя… впервые был секс?

Он быстро взглянул на меня и снова отвел глаза.