Читаем Юдоль полностью

Андрея Тимофеевича от волнения разбирает истерический смех, настолько заразительный, что, глядя на счетовода, сперва хихикает, а затем звонко кудахчет Макаровна – громко, почти неприлично. При этом глаза старухи полны ужаса. Она лучше Сапогова понимает, что это хохочет «Ад Всесмехливый», о котором предупреждают в церквях на третью седмицу Пасхи.

Приподнят воспроизводящий ноготь, безумная кладбищенская пляска потихоньку сходит на нет. Только Сапогова и Макаровну сотрясают невротические спазмы.

Пластинка точно не долгоиграющая, но Коммутатор, не меняя стороны, не подкручивая заводную рукоять, возобновляет беседу.

– Известно ли вам, уважаемые Андрей Тимофеевич и Анита Макаровна, что смех – традиционная профилактическая магия против вторжения смерти? В культурах самых различных народов, в том числе у славян, присутствует разновидность ночного бдения над покойником: «смехование»…

Сапогов стискивает Безымянный, едва контролируя подкатывающую тошноту. Макаровне тоже кажется, что её вот-вот вывернет, под седой копной чудовищные «вертолёты», как у трезвеющего пьянчужки.

– Человек в системе мифологического мышления носит знаковый характер, – уютно потрескивает Коммутатор. – «Умерший» – тот, кто разрушился как социальная и психосоматическая целостность. Всякий погребальный обряд представляет собой работу коллектива над превращением поломанного сородича в «правильного» мертвеца. «Смехование» – последовательный этап реконструкции «знака».

Коммутатор, похоже, издевается над перепуганным старичьём: одна вообще без образования, другой – со средним специальным. Да они половины слов не поняли и заодно квазинаучной подачи!

Впрочем, следует отдать должное чарующему голосу. Не в обиду тому же диктору Кириллову и даже непревзойдённому Левитану, тембр, манера подачи, культура артикуляции у Коммутатора на порядки выше – просто небо и земля!

– Ключевое отличие живого человека от умершего – молчание последнего. «Смехование» – намеренная провокация, что пытается поколебать немоту смерти. Травить байки, шутить у гроба – проверка мертвеца на устойчивость: а вдруг засмеётся!..

Андрей Тимофеевич блюёт вечерней вермишелью вперемешку с чаем. Прям на могильный цветник, благо там одни иссохшие сорняки. Разумеется, в рвоте никакой сатанограммы.

Коммутатор делает вид, что не замечает конфуза:

– Все оккультные практики «смертвления» и прочий некромимесис могут помешать серьёзному разговору. Пришлось, дорогие мои, ритуально вас «оживить»!

– Юдоль! – клокочет и булькает счетовод. – Юдоль-Юдоль!..

Что такое Юдоль?!

– Полегчало? – улыбается Коммутатор. – А теперь смело вытаскивайте руку из пиджака! Никто не собирается отнимать у вас палец! Как и оспаривать милейшую претензию на право называться Сатаной…

– Аз есмь Сатана! – доносится из-за деревьев. – Аз! Аз! Не он!..

– Да замолчишь ты?! – шутливо шикает на демона Коммутатор. – Андрей Тимофеевич, расслабьтесь! И вам, и Аните Макаровне в моём присутствии ничего не угрожает. И с Юдолью тоже не возникло бы никаких вопросов, если бы вы не отдали кладбищенский гвоздь мальчишке!..

– Какой гвоздь? – не сразу вспоминает Сапогов. – Ах, тот самый…

– Тимофеич! – лепечет Макаровна. – Не слушай его! Это же и есть Сатана! Отец лжи!

– Аз есмь Сатана! – зычно вопит обидчивый демон.

– Не прощаемся и уходим, Тимофеич!..

– Опять двадцать пять! – Коммутатор обаятельно смеётся. – Какой-то фарс, честное слово! Анита Макаровна, а вам известно, откуда пошло дурацкое присловье про Отца Лжи? Нет? А я расскажу. Ещё раз: кто у нас Сатана?..

Доносится тотчас:

– Аз же есмь! – совсем не грозное, а глуповато-смешное.

– Вы в курсе нашей трагичной космогонии, – продолжает Коммутатор. – На улице Нестерова тоже побывали и всё видели…

Макаровна сперва пожимает плечами, затем кивает.

– В силу сложившихся обстоятельств, Сатана – должность! И занимает её временно исполняющий обязанности, сокращённо ВрИО! Случайная схожесть по звучанию – и нелепица на века!

Очевидно же, ВрИО – шутка, рассчитанная на ребёнка. Макаровна понимает, что вот прям щас над ней откровенно насмехаются, но вместо негодования испытывает апатию. Не возмущаться же, как демон-придурок. Трижды герой Ада называется! Не Сатана, а позорище!..