Известно, что, будучи журналистом, он отдал дань журналистской прозе, из которой состоит, скажем, знаменитый «Компромисс». Литературное освоение журналистских будней мы находим и в самых ранних пробах пера, например в рассказе «Интервью». Поистине феерическая вещь. Почти бурлеск. Корреспондент заводской малотиражки берет интервью у ударника производства. Начинается беседа как тошнотворный официоз и канцелярщина, а по ходу дела превращается в глубокомысленный, почти платоновский диалог. Выходит, в среде советских пролетариев тоже рождались свои Платоны Каратаевы. Новелла «По собственному желанию» радует ироническим взглядом на постшестидесятническую романтику. Некто Борис Сорокин увольняется с завода, чтобы ехать «за туманом и за запахом тайги», в геологоразведку или в загранку. Но, погуляв, раздумывает и возвращается в родной цех. И непонятно, что это — нравоучительная заказуха или фирменный довлатовский кромешный юмор. Но знаменитый «анекдотический реализм» писателя уже в действии.

В общем, перед нами самые азы довлатовского творчества. Литературный бутлег. Истинные поклонники должны высоко оценить сборник. Ну а что касается людей более спокойных и взвешенных… Тут уж всякий имеет свое мнение и о книжке, и вообще о писателе. Для одних довлатовская проза только образец искрометного журналистского стиля. Для других — продолжение пушкинской линии в русской классике. Для знаменитых Вайля и Гениса, например, автор «Компромисcа» и «Зоны» — «трубадур отточенной банальности».

У каждого свой Довлатов. Одно бесспорно: растаскивать его на цитаты и скандалить из-за его персоны будут еще очень долго. О большем признании вряд ли можно мечтать.

Евгений Белжеларский

В шаге от счастья / Искусство и культура / Художественный дневник / Опера

Внешних данных премьеры было достаточно, чтобы бросить все дела и прийти в «Геликон»: впервые в России дождалась сцены ранняя опера Рихарда Вагнера «Запрет на любовь», написанная композитором на собственное либретто по мотивам пьесы Шекспира «Мера за меру». Певец немецкой духовности, уже посмертно превращенный в идола расового превосходства, российскому зрителю больше знаком по громким премьерам Мариинского театра. Здесь же обещали Вагнера молодого, зеленого и недолюбливавшего все немецкое в сравнении с итальянским — как и полагается молодому композитору.

Поскольку «Геликон» по-прежнему живет во временном пристанище офисной вышки на Новом Арбате, спектакль, отнюдь не камерный, пришлось собрать в кучу. Режиссера-постановщика Дмитрия Бертмана и сценографа Хортмута Шоргхофера нужда заставила городить крутую гору, где по склону плотно уместился хор, а солистам достались рампа и верх декораций.

Сюжет у оперы куртуазный, если не сказать опереточный: закомплексованный немец Фридрих (достоверный долговязый Алексей Дедов), присланный Королем навести порядок на любвеобильной Сицилии, запрещает крутить романы под страхом смертной казни. Но, на радость сицилийцам, сам поддается чарам умницы Изабеллы (голосистая Карина Флорес), посрамив собственные указы. В итоге толпа празднует счастливое избавление от глупости, все нашли свою пару и теперь счастливы и довольны. Новинка адекватна формату «Геликона», с которым он почти двадцать лет назад вышел к публике — четко препарированная дирижером Владимиром Понькиным партитура не бог весть каких достоинств, но оригинальное название и в итоге яркий нескучный спектакль.

Однако Бертман не напрасно прятал премьеру от фотографов. В либретто вкраплено существенное замечание: сицилийцы ждут окончания строительства Дворца счастья. И он, этот дворец, в полуфабрикате красуется на сцене — с пустыми рамами, гуляющим фасадом, кучками кирпича и даже бытовкой с чумазым работягой, по ходу дела жующим «Доширак». Не надо быть большим прозорливцем, чтобы рассмотреть в этом краснокирпичном здании копию родного дома «Геликон-оперы» на Большой Никитской. Того самого дома, что стал вдруг спорной территорией в лакомом центре Москвы, право на который «Геликон» долго отстаивал в судах и только что отстоял. Так вот, премьера, что вынашивалась в столь нервное время, и вышла соответствующей. Нет никаких обстрелов прямой наводкой: досталось не конкретным лицам и организациям, а некоему бессмысленному чудищу по имени Глупость, денно и нощно портящему нам жизнь. В целом получилась не месть художника (кстати говоря, благодарный жанр) и даже не интеллигентский кукиш в кармане, крутить который мы никак не разучимся. Премьерный спектакль — осененная именем Вагнера и шумом оперной толпы двухактная реприза, на дне которой усталость, грусть и надежда на лучшее завтра. Отдайте уж театру театрово.

Лейла Гучмазова

Тот, да не тот / Искусство и культура / Художественный дневник / Театр