Читаем Итоги № 37 (2013) полностью

— Ну, с Кавагое и Подгородецким меня связывали профессиональные отношения, мы играли на стадионах перед огромной аудиторией, надо было хорошо звучать. Поэтому Пете, например, какие-то вещи прощались.

— Какие?

— Это из области очень тонких материй. Я в Ливерпуле брал интервью у Синтии Леннон, первой жены Джона, и спросил: «А почему Пит Бест, красивый такой барабанщик, не прижился в Beatles и они его поменяли?» Она мне ответила: «Они не совпадали в чувстве юмора». Вот такие вещи очень важны. Это как гвоздик в сапоге, и тебя все время будет раздражать дилемма «Наш человек — не наш человек…»

— А вот Подгородецкий писал, что его официально выгнали за пьянство. Но при этом он был далеко не самый пьющий в группе…

— Не самый пьющий — это, пожалуй, верно. Потому что выгнали-то его не за пьянство, а за другие штуки, доставляющие удовольствие. Он становился неадекватен, спал по трое суток… А у нас в группе все, кроме алкоголя, как-то не приветствовалось. Да и пьянство наше сильно преувеличено. Мы бы работать не смогли, если бы были пьяницами.

— Обида на Подгородецкого осталась? Он ведь и книжку о «Машине» написал такую… разоблачительную.

— Книжку я не читал и читать не буду. Обида осталась не на него, а на нас самих. Когда с человеком дружишь и работаешь, то тянешь время перед расставанием до последнего. Тебе кажется: ну, еще разочек попробуем. Вдруг все образуется и будет хорошо. Хотя понимаешь: не образуется, не будет… И тут тянуть не надо. Это потерянное время. В конце концов эти люди все равно отваливались.

— И даже Ильченко?

— У Юрки масса талантов, кроме одного. Он не в состоянии сам себя реализовывать. Мало того, он и другим это не очень позволяет. Он разгильдяй внутри, совершенно хипповый человек. Каким был, таким и остался. А эта философия не предполагает серьезной деятельности вообще.

— Как-то вы сказали, что ваши корни — это Beatles и Окуджава.

— Именно так. Окуджава на меня оказал огромное влияние. Я его услышал за 10 лет до «битлов», совсем маленьким. Это было на даче, которую мы снимали в Загорянке. У родителей моего товарища Дмитрия Войцеховского — они жили по соседству — был магнитофон, и Окуджава был записан вперемежку с какой-то блатнятиной. Я уже тогда отделил одно от другого и поразился этой разнице. А что такое, в сущности, «Машина времени»? Настроение Окуджавы легло на музыку Beatles, вот и получилась «Машина».

— Вы считаете Окуджаву нетипичным шестидесятником?

— Конечно, нет. И вообще я не понимаю, что такое типичный шестидесятник. Типичными бывают только посредственности. Интеллигентские настроения 60-х были пестрыми. Я жалею, что по возрасту немного не застал это удивительное время. Но нам досталось другое, не менее веселое — конец 70-х, когда рухнула вся эта бодяга и многое стало возможно. За мной перестали ходить искусствоведы в штатском. А что касается Окуджавы, то именно с его песен я начал осваивать гитару. А в конце семидесятых Лена Камбурова взяла меня на концерт Окуджавы в Студенческий театр МГУ. И там случилось страшное. Окуджава отвечал на записки, и вот его спросили, как он относится к «Машине времени». Окуджава ответил, что ему это неблизко. И тут же прочитал конец вопроса: «Ее лидер Андрей Макаревич находится в зале». «Какая разница, кто как к кому относится!» — раздраженно бросил он. Я готов был провалиться сквозь землю. Спустя много лет мы познакомились. И первое, что я услышал от Булата Шалвовича, было: «Ради бога, извините меня за ту дурацкую историю с запиской на концерте!». Я был потрясен. Окуджава был удивительным человеком.

— Потом был проект с Юзом Алешковским…