Читаем Итальянец полностью

Мы договорились пообедать в отеле «Пуэнте-Романо», и там я его и увидел: крепкий, прекрасно сохранившийся мужчина с блестящей памятью. Он был очень похож на своего отца на той фотографии, которую я увидел позже, рядом с фотографией его матери, у него в доме. Сын начальника Гибралтарского отдела службы безопасности оказался приятным собеседником, а его испанский отличали андалузский акцент и обильная россыпь англицизмов. Уже пятнадцать лет как он вышел на пенсию, отработав в страховой компании «ГИБ», но держал себя в форме и играл в гольф. Он прочитал пару моих книг, и это облегчало мне задачу. Он пригласил меня на кофе к себе домой на юге Новой Андалузии, опрокинул двойной виски – еще один двойной он приговорил за обедом – и ответил на остальные мои вопросы, ни разу не уходя от темы. Я понял: он наслаждается воспоминаниями.

Мы сидели в удобных креслах в его гостиной с видом на залитый солнцем, но пустынный пляж: дело было в ноябре. В какой-то момент посреди разговора он встал, подошел к камину, что-то взял с полки и вернулся ко мне, с улыбкой протягивая какой-то предмет.

– Знаете, что это такое?

Я взял предмет в руки, чтобы как следует рассмотреть. Это был старый нож с широким лезвием в двадцать сантиметров длиной, обоюдоострый, с деревянным черенком, привинченным тремя болтами к рукоятке, в ножнах из черненого металла с остатками узоров.

– Догадываюсь.

– Догадываетесь правильно. У вас в руках подлинный coltello pugnale[18], находившийся на вооружении отряда «Большая Медведица». Он принадлежал одному итальянцу, принимавшему участие в атаках на Гибралтар. Итальянец этот, понятное дело, на базу не вернулся.

– Это вещь вашего отца?

– Да. В детстве я любил с ним играть, хотя отец редко мне разрешал. Это принадлежало храброму человеку, говорил он, прежде чем взять нож у меня из рук.

– А вы знаете того водолаза, у которого он был?

Альфред кивнул, забирая у меня нож:

– Его звали Лонго.

– Это отец вам сказал?

– Нет, я узнал позже. – Он наполовину обнажил клинок и резко засунул его в ножны. – Отец говорил, будто понятия не имеет, чей он, но это не так. – Он понимающе улыбнулся. – Любопытно, да?.. Обычно те, кто пережил войну, не любят рассказывать о ней своим детям.

– Это правда. Думаю, они предпочитают держать эти воспоминания на задворках памяти. Не отравлять их угрызениями совести, что ли.

– Или стыдом, – заметил я без всякой задней мысли.

Он посмотрел на меня с любопытством. Очень пристально.

– Да, – согласился он через секунду. – Может быть.

И он рассказал мне, как оружие попало к Гарри Кампелло: в результате одного ночного налета на итальянских управляемых торпедах. Водолазы отчаливали в море с торгового судна, пришвартованного в Альхесирасе, чье тайное назначение не было известно никому до самого конца войны. Британцев с ума сводили эти атаки, которые, как они думали, запускались с подводных лодок. Воды Гибралтарского порта были битком набиты всевозможными препятствиями: заградительные сетки, прожекторы и морские патрули, бросавшие глубинные бомбы, которые взрывались через каждые десять минут. Но, несмотря на все трудности, водолазы все равно атаковали.

– Итальянцы заслужили себе дурную славу на войне, вы же знаете: Абиссиния, север Африки… солдат не считали героями; даже фильмы есть про это. Но когда об этом заходил разговор, отец не выносил, если кто-нибудь выказывал им недостаток уважения. Придет день, и я вам расскажу, на что были способны итальянцы, говорил он. Но так и не рассказал; по крайней мере, не всё. Избегал разговоров о тех временах. Я только потом узнал, что он имел в виду.

Альфред поднялся с кресла, сделал мне знак следовать за ним, и мы перешли к встроенному шкафу, витрина которого была сплошь заставлена книгами и папками. Альфред надел очки для чтения, открыл шкаф и указал на длинный ряд тетрадей в кожаных переплетах.

– Шестнадцать лет, с тридцать девятого по пятьдесят пятый год, мой отец записывал разные события, произошедшие у него на работе. – Он взял одну из тетрадей и протянул мне. – Даты и факты воспроизведены в точности… Никто, кроме него, не открывал эти тетради до самой его смерти.

Я полистал тетрадь, помеченную 1940 годом. Листы были сплошь исписаны мелким убористым почерком. Испанский язык чередовался с английским.

– Когда он умер?

– Семнадцать лет назад. И я понял, почему он молчал: то, что он записывал, не всегда выглядело высокоморальным. Нужно понимать: была война.

Я посмотрел на другие тетради – все изрядно помятые, в переплетах красной, зеленой или синей кожи, уже выцветшей. Кампелло достал еще одну тетрадь и тоже полистал, что-то отыскивая.

– Я когда прочитал их, многое понял и про него, и про его тогдашних врагов. Да, вот оно… По поводу того ножа – послушайте, что он записал осенью сорок второго года.

И он прочитал вслух: