Читаем Итальянец полностью

— Он, безусловно, совершил опрометчивый шаг, — говорил духовник, — но он еще слишком юн, чтобы предвидеть последствия своих поступков. Он не способен постичь, какой ущерб причинен будет родовой чести, сколь пострадает его положение при дворе и в кругу людей знатных, равных ему по рангу, — и даже среди тех самых плебеев, до которых он вследствие своего легкомыслия снизошел. Опьяненный юношескими страстями, он пренебрегает благословенными дарами, оценить каковые может лишь мудрость и опытность зрелых лет. Он отвергает эти дары лишь потому, что не видит, как много они значат в обществе и как сильно он унизит себя в глазах окружающих, если легкомысленно откажется от этих даров. Несчастный молодой человек; не менее, чем порицания, он достоин жалости!

— Ваши снисходительные речи, почтенный отец, — ответствовала маркиза с досадой, — говорят о вашем добром сердце, но в то же время служат невольным свидетельством извращенности ума моего сына и глубины тех несчастий, какие он навлек на свое семейство. Мне отнюдь не утешительно знать, что его падение является следствием заблуждения рассудка, а не сердца; важно лишь то, что оно свершилось и исправить случившееся никому из смертных не под силу.

— Не торопитесь с таким утверждением, дочь моя.

— О чем вы, святой отец?

— Некоторые возможности все же остаются.

— Укажите их, отец мой. Я их не вижу.

— Нет, госпожа моя, — хитроумный Скедони взял свои слова назад, — я ни в коей мере не убежден, что таковые возможности имеются. В заботе о вашем спокойствии и о чести вашего дома я так цепляюсь за малейшую надежду, что, быть может, только тешу себя вымыслом о таких возможностях. Позвольте мне подумать… Увы! Придется претерпеть этот — спору нет, суровый — удар судьбы, отвратить его нет средств.

— Это жестоко, отец мой, — внушить надежду и тут же объявить, что она несбыточна.

— Вы должны простить меня, дочь моя, но каково мне видеть семейство древнее и благородное ввергнутым в унижение безумством легкомысленного юноши, как не испытывать при этом печали и негодования, не озираться в поисках средств — пусть самых отчаянных, — могущих избавить знатный род от падения в пучину позора. — Монах замолк.

— Позор! — вскричала маркиза. — Отец мой, вы… вы… Позор! Суровое слово, но… что поделаешь? — справедливое. И мы должны претерпеть его? Неужели это действительно так?

— Спасения нет, — холодно ответствовал Скедони.

— Боже праведный, и не существует закона, чтобы объявить недействительным или, по крайности, покарать подобный преступный брак?

— Об этом остается лишь сожалеть.

— Женщина, навязывающая себя благородному семейству с намерением его обесчестить, — продолжала маркиза, — заслуживает наказания едва ли не наравне с государственными преступниками, ибо тем самым она подтачивает столпы, на которых покоится государство. За это она должна поплатиться…

— Наравне с преступниками, дочь моя, наравне, без всяких «едва ли». И заслуживает она смерти.

Ненадолго воцарилось полное молчание, а затем духовник добавил:

— Ибо то, что она разрушила, восстановимо лишь ценой ее смерти. Только смерть ее может восстановить величие поруганного родословного древа.

Скедони вновь замолк, но, не дождавшись, пока заговорит маркиза, добавил:

— Меня часто удивляло, что наши законодатели не осознают справедливости — и необходимости — такой меры!

— Поразительно, что даже забота о собственной чести не внушила им подобной мысли, — проговорила маркиза в раздумье.

— И все же справедливость существует, пусть ее законы и пребывают в небрежении. Мы слышим ее голос сердцем, и тот, кто не сообразует свои поступки с ее велениями, отдает тем самым дань слабости, а отнюдь не добродетели.

— Эту истину никому еще не приходило в голову оспаривать, — отозвалась маркиза.

— Простите, но я в этом далеко не уверен. Когда встает выбор между справедливостью и укоренившимся предрассудком, мы склонны почитать добродетельным неподчинение ей. Так, законы справедливости требуют смерти преступницы, но против них восстают законы страны, и вы, дочь моя, с вашим мужским умом и ясностью восприятия, готовы признать, что добродетель требует оставить ее в живых, меж тем как этого требует только страх!

— О! — негромко воскликнула маркиза. — Что вы имеете в виду? Я докажу вам, что обладаю не только мужским умом, но и мужской неустрашимостью.

— Я говорю, ничего не скрывая, мне нечего скрывать.

Маркиза задумалась.

— Мой долг исполнен, — вновь заговорил Скедони после краткого молчания. — У вас есть всего лишь один способ смыть пятно со своей чести, и я вам его указал. Если мое усердие вам неприятно, ну что ж, я умолкаю.

— Вы меня неправильно поняли, досточтимый отец. Новизна идей, непривычность положения — вот что смущает мой разум! Он пока еще недостаточно закален для восприятия столь необычных мыслей; женская слабость еще жива в моем сердце.

— Я должен просить у вас прощения, — с притворным смирением промолвил Скедони. — Вы вправе пенять мне за мое опрометчивое рвение. Слабость, о которой вы говорите, — черта привлекательная, и ее, возможно, следовало бы скорее поощрять, чем осуждать.