Читаем Итальянец полностью

Во время долгого ожидания тишину изредка нарушали то стук захлопнувшейся двери, то неясные звуки, которые напоминали Вивальди жалобные сетования, перемежавшиеся мучительными стонами. Время от времени зал пересекали, направляясь из одного прохода в другой, инквизиторы в своих черных одеяниях. Они глядели на пленников с любопытством, но без жалости. Их физиономии, за немногими исключениями, напоминали дьявольские личины. Созерцая их безжалостно-мрачные, отмеченные свирепым нетерпением лица, Вивальди не мог не читать в них приговор тем несчастным, судьбу коих они собирались решить. Когда они проходили мимо беззвучными шагами, он старался не смотреть на них, как если бы один взгляд их обладал сверхъестественной способностью причинять мгновенную смерть. Тем не менее он сопровождал глазами эти фигуры, поспешавшие к страшным трудам своим, туда, где последний луч замирал в темноте: он хотел увидеть, как навстречу им вновь откроются двери или комнаты. Перед мыслями о творимых там ужасах отступали на время себялюбивые заботы, и юноша в изумлении и негодовании задавал себе вопрос, в какие бездны порока и безумия надобно погрузиться, чтобы, подвергая мукам свою жертву, оскорблять ее, именуя свое изуверство актом справедливости и необходимости. «Возможны ли, — вопрошал он себя, — подобные проявления человеческой натуры? Подобное надругательство над самим понятием правосудия? Как поверить, что человек, именующий себя существом мыслящим и стоящим неизмеримо выше всех прочих тварей земных, способен подвигнуть себя на свершение деяний воистину адских, далеко превосходя при этом жестокостью самые свирепые и необузданные из низших созданий? Зверь намеренно не умертвит себе подобного; такое свойственно лишь человеку — человеку, гордому своим разумом и врожденным понятием справедливости; лишь он дошел до крайних пределов как в безрассудстве, так и в порочности!»

Вивальди знал, разумеется, о существовании судилища инквизиции и прежде; юноша постиг его природу и наслышан был о его законах и обычаях, но то, что он ранее предполагал, теперь стало убеждением и поразило его рассудок. Человеческая натура внезапно предстала перед Винченцио в новом свете, породив в нем такое изумление, как если бы он узнал об инквизиции впервые. Когда же ему представилось, что Эллена пребывает во власти этого трибунала и, возможно, в тех же ужасных стенах, то горе, возмущение и отчаяние привели его на грань безумия. Он ощутил в себе внезапно прилив сверхчеловеческих сил и готов был свершить невозможное для освобождения своей возлюбленной. Ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы не разорвать оковы и не предпринять нелепую попытку сыскать Эллену в бесконечных лабиринтах темницы. Благоразумие, однако, отказало юноше не настолько, чтобы помешать ему осознать сию же минуту безнадежность подобной попытки, и заставило воздержаться от затеи, заранее обреченной на неудачу. Страсти, обузданные разумом, превратились в добродетели, придавшие ему мужества и стойкости. Душа его в отчаянии обрела суровую непреклонность, а облик Вивальди проникся спокойным достоинством, внушившим, по-видимому, некоторую долю уважения даже его страже. Вивальди перестал ощущать боль от ран, как если бы сила его интеллекта подчинила себе телесные немощи; в эти минуты душевного подъема юноша, быть может, был бы способен не дрогнув выдержать пытку.

Пауло тем временем наблюдал за окружающим в скорбном безмолвии; от него не укрылась происшедшая с господином перемена, каковая его вначале опечалила, а затем повергла в недоумение, но преисполниться вслед за Вивальди благородной, укрепляющей разум решимостью слуга оказался бессилен. Здесь, где от самих стен и от лиц проходящих мимо инквизиторов веяло мощью и угрозой, Пауло начал раскаиваться в неосмотрительных словах по адресу мрачного трибунала, произнесенных им в присутствии его агентов; он понял также, что если попытается выполнить свое обещание и выложить инквизиторам все, что о них думает, то второго случая пооткровенничать ему, вероятнее всего, более никогда не представится.

Наконец старший чиновник спустился к арестованным и приказал Вивальди следовать за ним. Пауло двинулся было вслед за господином, но был задержан стражником, сообщившим, что ему предстоит отправиться в иное место. Это испытание оказалось суровейшим из всех, и Пауло объявил, что не желает расставаться со своим хозяином.

— Для чего, по-вашему, я по доброй воле вызвался сопровождать своего господина, — кричал он, — если не для того, чтобы разделить с ним его судьбу? Не такое это место, куда ездят поразвлечься, уж будьте уверены; могу поручиться, если бы я не заботился о своем синьоре, ноги бы моей здесь не было.

Тут стражники грубо прервали его и поволокли прочь, но Вивальди властным голосом приказал им остановиться и постарался сказать своему верному слуге хоть несколько слов участия и — раз уж им суждено разлучиться — проститься с ним.