Читаем Истребитель полностью

У них были еще две короткие посадки на Аляске. В Фэрбанксе скорее протокольная, Грина здесь должны были принять в почетные члены клуба полярных летчиков (а Голубева по молодости – в кандидаты), – и опять был мэр, пение и говорение. Грин отчего-то сильно нервничал после сеанса связи с Москвой, что-то не то ему показалось в интонациях, морзянка-то интонаций не передавала. Может, ему померещилась ирония, а может, он вообще почувствовал скрытое неодобрение всей затеи, никогда ведь нельзя было знать. Пригонишь американский самолет, а за это время в Америке скажут или сделают что-нибудь не то, и придется – что придется? Оправдываться? Гнать самолет обратно? В общем, Грин отчего-то помрачнел и заторопился, но все равно пришлось высиживать банкет, на этот раз настоящий, угощаться плодами местных теплиц и уникальным паштетом из местных птиц, аляскинских гусей, произносить непременные слова о двух великих молодых странах, перед которыми широчайшее поле сотрудничества; тут Грина вдруг повело, он заговорил о том, что выдерживать работу в Арктике по нынешним временам способны всего два народа, остальные изнежились, – обиделся техник шведского происхождения, ответивший, что некоторые народы еще только учатся работать в Арктике, а другие в таких условиях живут, вот, например, вся Скандинавия; кое-как перевели все в шутку, мэр заговорил о прелестях полярной жизни с отсутствием скучного чередования дня и ночи, а местный поэт – в Фэрбанксе был свой поэт, с эскимосскими корнями, – прочел, раскачиваясь и приплясывая, стихи про вечное стремление человечества к полюсу, откуда все страны мира можно видеть сверху. Показали ребенка-вундеркинда, обещавшего стать великим математиком. Скажите, спросил вундеркинд, очкастый, хилый и не похожий на советских пионеров-математиков, всегда гармонично развитых физически, не кажется ли вам на больших высотах, что время ускоряется? Гриневицкий с неожиданной серьезностью стал объяснять, что на больших скоростях, которые развивают современные машины, – в ближайшей перспективе мы можем говорить уже о шестистах километрах в час – ускоряется работа сознания, а также учащается сердечный ритм; да, безусловно, можно говорить о том, что современный летчик в целом живет быстрее. Скажите, продолжал настырный парень, а можно ли говорить о таком способе передвижения, – я это читал в фантастическом рассказе, – при котором воздушное судно выходит в стратосферу, зависает над землей, она в это время прокручивается, и путешественник возвращается в другую ее точку? В этом, сказал Гриневицкий снисходительно, нет ничего фантастического: путешествия через стратосферу из Аляски в Москву через десять лет станут обычным делом и будут занимать два-три часа. Подросток, казалось, совершенно не удивился и кивнул, прибавив: «Я это так и понимал».

В Номе, на самом берегу, им перестало везти, словно они впрямь пересидели в Америке: испортилась погода, лег тяжелый многослойный туман, в нем потерялись даже крыши пятиэтажных местных зданий. Грин нервничал, он рассчитывал быть на Чукотке уже 12 августа. Голубев этой задержке скорее радовался, ему почему-то интересно было на Аляске, он бы еще поговорил с местными. Но Грин уперся, и утром двенадцатого они взлетели.

Это был не туман, не просто плохая видимость, не низкая облачность – это было однозначное и безусловное повеление судьбы, но Грин сказал: «Судьба – это я». Куда он гнал? Не иначе от всех этих чествований и торжеств напало на него помрачение, он в самом деле решил, что все может и черт ему не брат, – и тут с Голубевым случилась, конечно, вещь непростительная. Годы спустя, возвращаясь мысленно в тот день, он понимал, что вселилась в него, видимо, непреодолимая сила. Голубев всегда прекрасно знал свое место и штурманские обязанности, он никогда не позволял себе нарушать субординацию, он помнил, кто тут герой и командир, даже когда Гриневицкий на секунду об этом забывал, а тут… Ни до, ни после Голубев не чувствовал ничего подобного. В конце концов, любому специалисту знаком миг, когда он словно снимает барьер и позволяет себе вдруг представить, что вот летит скорлупка среди бесконечности и от бездны ее отделяют миллиметры не самого надежного железа, но берешь себя в руки и делаешь, что положено. И тогда, все равно как в детстве, выбравшись из-под одеяла, ныряешь в тепло – в тепло профессионального взгляда на вещи. Но тут на Голубева нашел ужас: туман был не туман, а неведомое вещество, покрывавшее мир и вот уже заволакивавшее его окончательно, без просвета; это была стихия, среди которой все они вспыхнули лишь на миг, но их погасила непобедимая серость.