Я помню бой у Захарова, который длился около недели. У этой небольшой русской деревушки нашли свою гибель тысячи немецких оккупантов. Почти всегда действуя совместно с пехотой, мы постоянно участвовали в отражении вражеских контратак, огнем и колесами поддерживали продвижение нашей матушки-пехоты вперед. А однажды с орудийным расчетом Лиханова мне пришлось даже вырваться вперед пехоты и в упор расстрелять пулеметное гнездо гитлеровцев, ведущее губительный огонь по нашим бойцам.

Вспомнился бой и у деревни Березки. Мой взвод был придан тогда одному из стрелковых батальонов 31-го гвардейского полка. Ночью при помощи саперов мы, увязая по пояс в снегу, на руках протащили несколько сот метров наши орудия и тяжелые ящики со снарядами. Заняв огневые позиции, мы к утру уже окопались и с рассветом давили огневые средства врага. Помню, как прямой наводкой мы уничтожили тогда вражеский дзот и большую группу подползавших к нему на выручку фашистов. Тогда же накрыли огнем их наблюдательный пункт.

При одном из артиллерийско-минометных налетов на наш передний край я был ранен осколком в правое плечо, но поля боя не покинул.

Хорошо помню и погожее утро 5 марта 1942 года. Часов в девять гитлеровцы начали артналет и одновременно с ним бомбежку нашего переднего края и ближайших тылов. А вскоре появились и их танки. Смотрю, за кустами разворачивается тяжелый танк «рейнметалл». Кое-кто из стрелков стал пятиться назад. Мне показалось, что у них появилась опасная болезнь — танкобоязнь. Выхватив пистолет, я стал кричать:

— Стой! Назад! У нас есть орудие!

Бойцы остановились, но в ту же минуту фашистский танк открыл огонь. Наводчика младшего сержанта Евстифеева и меня ранило.

— Огонь! — командую я расчету.

Превозмогая боль, Евстифеев подполз к орудию. Подбежал красноармеец Зарипов, зарядил его.

Первый же снаряд попал в цель, но казалось, этому стальному чудищу все нипочем: он продолжал вести по нас огонь из 75-миллиметровой пушки. Несколько снарядов легло рядом с героическим расчетом, вступившим в дуэль с тяжелой фашистской машиной.

— Огонь по башне! — кричу я.

Третьим снарядом расчет разбил пушку вражеского танка. Теперь он не опасен. Стрелки, наблюдавшие за поединком, увидели, что и «рейнметалл» — «не такой уж страшный черт, как его малюют». С криками «ура!» они бросились добивать выскочивших из машины фашистских танкистов и сопровождавших их автоматчиков. Раненым тут же была оказана первая помощь. Меня эвакуировали в госпиталь с осколочным ранением в левую голень и легкой контузией.

За умелые и отважные действия в боях под Москвой старший сержант Василий Лиханов был представлен к правительственной награде, а мое имя одним из первых занесено в книгу боевой славы нашей части.

В РАЗВЕДКЕ

БОЛОТОВ Вениамин Алексеевич

Род. в 1920 г. Был замполитрука саперной роты 40-го (18-го гвардейского) стрелкового полка, переводчиком разведотдела штаба дивизии. Дважды ранен. Награжден многими медалями.

В настоящее время В. А. Болотов живет в г. Челябинске.

В ночь с 6 на 7 декабря, когда наши части перешли в контрнаступление, старший сержант Виктор Гриневский получил задание от начальника разведотдела штаба дивизии капитана Тычинина сформировать группу добровольцев для разведки ближних тылов противника. Кроме Гриневского в группу вошли младшие командиры Торопчин, Артур Айспур и я. До этого только я и Гриневский бывали в разведке, но наш опыт в этом деле был невелик.

С собой я взял трехлинейку отличного боя, привезенную с Дальнего Востока, у остальных ребят были СВТ с кинжальным штыком. Кроме того, у каждого из нас было по две гранаты, да начальник химслужбы дивизии снабдил нас зажигательными шашками.

Из роты связи мы получили наушники со штырем для прослушивания телефонных разговоров противника.

Нарядившись в маскхалаты, мы направились в Нефедьево, где располагались позиции нашего стрелкового полка. Выяснив в штабе обстановку на этом участке фронта, мы скрыто подошли к нашему переднему краю.

Часовой предупредил, чтобы мы спрятались в окопе, так как немцы методически обстреливают наши траншеи из пулеметов и минометов. И правда, только мы спустились в окоп, как над нашими головами засвистели, защелкали, ударяясь о мерзлую землю бруствера, пули. Мы засекли вражескую огневую точку — пулемет находился в 120–150 метрах от нас.

Наступил самый ответственный момент — переход «ничейной полосы». Он требует максимальной осторожности, предельного напряжения сил. Мне неоднократно приходилось потом проходить во вражеский тыл, и каждый раз я испытывал это величайшее напряжение. И страшно, и надо.