Читаем История и память полностью

Все это не мешает утверждать, что объективность как определенный ориентир, который должен служить ориентиром и историку, не может заслонять собой того факта, что история - это тоже социаль ная практика (де Серто) и что, если следует осудить позиции, которые занимают вульгарный марксизм или столь же вульгарный реакцио-наризм и в соответствии с которыми допускается смешение исторической науки и политической ангажированности, вполне логично выглядит сочетание прочтения истории мира с желанием преобразовать его (например, в соответствии с марксистской революционной традицией или же сообразно со взглядами наследников Токвиля и Вебера, которые тесно увязывают между собой исторический анализ и политический либерализм).

Кроме того, критика понятия «исторический факт» привела к признанию «исторических реалий», на протяжении долгого времени игнорировавшихся историками. Рядом с историей политической, экономической и социальной из истории культурной возникла история репрезентаций. Она предстала перед нами в самых различных формах истории глобальных концепций общества либо истории идеологий -истории ментальных структур, общих для определенной социальной категории или для целого общества конкретной эпохи; либо истории ментальностеи - истории духовного производства, связанной не текстом, словом или жестом, а с образом; либо истории воображае мого, которая позволяет трактовать литературный и художественный документы в качестве своеобразных исторических источников при условии признания их специфики; истории поведения, религиозных обрядов, ритуалов, которые отсылают к глубоко скрытой реальности; либо истории символического, которая, возможно, когда-нибудь при ведет к психоаналитической истории, предполагаемые характеристи ки научного статуса которой пока, как представляется, не собраны. Наконец, сама историческая наука в связи с развитием историогра фии - в смысле истории исторической науки - обнаруживает неку историческую перспективу.

Все эти новые разделы истории свидетельствуют о ее значительном обогащении, которое возможно только при условии, что удастся избежать двух ошибок. Вместо того чтобы подчинять реалии истории репрезентаций другим реалиям - тем единственным, за которыми можно было бы признать значение первопричин (реалии материальные, экономические), нужно отказаться от ложной проблематики базиса и надстройки. Но при этом не следует ставить в привилегированное положение новые реалии и отводить им, в свою очередь, исключительную роль движущей силы истории. Подлинное историческое объяснение должно не только признать существование символического в лоне любой исторической реальности (включая и экономическую), но и сопоставить исторические репрезентации с теми реалиями, которые представлены в этом объяснении и которые историк воспринимает при помощи других документов и других методов. Например, сопоставить политическую идеологию с политическими практикой и событиями. Любая история должна быть социальной историей.

Наконец, «уникальный» характер исторических событий, стоящая перед историком необходимость смешения рассказа и объяснения превращают историю в литературный жанр - одновременно и в искусство и в науку. Но, если это утверждение было верным начиная от античности и кончая XIX в. - от Фукидида до Мишле, оно в меньшей степени является таковым в XX в. Возрастающая технизация исторической науки создала дополнительные сложности для того, чтобы историк мог стать еще и писателем. Однако по-прежнему существует некий стиль истории, который не следует сводить к стил (style) историка.