Но я не могла отключиться, пока на мне не было штанов. Я сложила ремень и зажала его зубами, чтобы прикусить, когда захочу закричать. Если мужчина способен удержать крик, значит, и я смогу.

Все получилось не сразу. Ножик, размером не больше ложки, стал скользким в моих взмокших пальцах, глаза щипало от пота. Один раз меня вырвало, и пришлось отложить нож в сторону, но после пятой попытки, когда от боли у меня по щекам лились слезы, я выплюнула ремень и вытащила свинцовую пулю из бедра.

– О, спасибо, спасибо, Господи, спасибо тебе, – прошептала я.

В ране пузырилась кровь, но я испытала такое облегчение, что чуть не рассмеялась. Я снова полила отверстие в бедре бренди, выпила остатки, чтобы приглушить боль, и смазала ранение Мэггиной мазью. Дрожащими руками я сделала перевязку, медленно натянула покрытые запекшейся кровью штаны, застегнула ремень на поясе и лишь после этого погрузилась в тяжелое забытье рядом с генералом.

<p>Глава 17</p><p>Законные полномочия</p>

Я проснулась от того, что снаружи, у стен амбара, послышались голоса. Была ночь, и через отверстие в крыше, высоко над нашими головами, струился ледяной лунный свет.

Боль в ноге мгновенно напомнила, где я и какая опасность грозит и мне, и тому, кто лежит рядом.

Голоса стихли вдали – скорее всего, это были Моррис и его паренек, – а я резко села, придя в ужас от мысли, что генерал, возможно, покинул меня, пока я спала. Его кожа была теплой, но не слишком, рот чуть приоткрылся. В амбаре стоял такой холод, что я видела, как дыхание облачком срывалось у него с губ, и этот признак жизни утешил меня, хотя полная неподвижность Патерсона по-прежнему меня страшила.

Я заставила себя оценить положение, в котором мы оказались, хотя мне хотелось лишь одного – спать. Я зажгла фонарь, выпила воды, помочилась на землю и втерла немного мази в раны. Выглядели они ужасно, а болели и того сильнее, но кровь остановилась, и меня не бил жар, так что я поправила штаны и вернулась к генералу.

Казалось, он спит, растянувшись на соломе, но он ни на что не реагировал. Я спала, свернувшись калачиком, рядом, согревая его своим теплом и сама согреваясь теплом его тела, но теперь я откинула одеяло, которым он был накрыт, и с бóльшим вниманием, чем в первый раз, обследовала его торс и конечности. Я наверняка что-то упустила. Что-то ужасное.

Рана у него на голове распухла и выглядела угрожающе, но у меня стыла в жилах кровь при мысли о повреждениях, которые я могла не увидеть. Я ощупала его плечи, длинные руки. Он не сжимал пальцев и даже не шевелил ими, когда я касалась его ладоней. Я расстегнула на нем жилет, приподняла рубашку, ища то, чего не заметила прежде. Он был теплым и казался слишком худым – мы все здорово исхудали, – и от этого почему-то выглядел еще больше, шире в плечах, и, пока я ощупывала его и шепотом извинялась за подобную бесцеремонность, слезы заполнили мне глаза и защекотали в носу. Моя дерзкая попытка не принесла результата – я отыскала лишь один синяк. Причиной его тяжелого положения оставалась рана на голове, и я ничем не могла помочь.

– Проснитесь, Джон Патерсон! – взмолилась я, расправляя на нем одежду и глотая слезы. – Нам нельзя здесь оставаться.

Я повернула его на бок, чтобы уменьшить давление на шишку на затылке, и пристроила его седло вместо подушки. Потом, совершенно обессилев, легла рядом, натянула на нас обоих одеяло, свернулась клубком и прижалась к нему, опустив голову на седло, так что наши лица разделяло лишь несколько дюймов. Он дышал мерно, я – резко. Я лежала, не осмеливаясь закрыть глаза. Терзаемая страхом, болью и чувством вины, я стала молиться, прося, чтобы Господь обратил на меня свой взгляд.

Наверняка миссис Томас так же молилась за своих десятерых сыновей.

Эта мысль не принесла мне утешения.

Смерть вновь и вновь возвращалась в дом Томасов, несмотря на отчаянные мольбы добродетельных матери и отца.

Я не была добродетельной, зато отличалась упорством. В этом я походила на старозаветного Иакова. Иакова, ставшего Израилем. Иакова-самозванца. Иакова, который боролся с Господом и не уступил, пока не получил от Него благословение, которого не заслуживал. Иакова, укравшего у брата право первородства.

Я украла у брата не право первородства, но имя.

– Забери меня, Господи. Забери меня вместо него, – молила я.

Быть может, смерть ждет нас обоих – и генерала, и меня. Раны у меня на ноге могут загноиться. Это казалось вполне вероятным – но ведь я и не рассчитывала выжить на этой войне.

Я больше ничего не могла сделать для Джона Патерсона. Не могла сражаться. Не могла бежать. Мне и ходить удавалось с большим трудом. Мои мысли снова вернулись к Иакову, ставшему Израилем. Когда Господь отпустил его, тот едва не охромел.

Я молилась, пока слова не слились воедино, а разум не опустел. Прежде чем уснуть, я снова обратилась к Господу, предлагая себя вместо Джона Патерсона, – сделка пусть страшная, но честная. А потом я стала молить Элизабет, чтобы она отправила мужа назад, если он к ней придет: