Читаем История Деборы Самсон полностью

Я никогда не принадлежала к миру, в котором у дам имелись слуги и гувернантки, но, к счастью, генерал Патерсон не возражал против того, чтобы я отсутствовала при его одевании, и не требовал, чтобы я потерла ему спину во время мытья, как поначалу велел мне делать Агриппа. Каждое утро я брила его, чистила одежду и прибиралась в комнатах, но он привык сам заботиться о себе, и я скорее исполняла при нем обязанности посыльного и клерка, но не лакея.

Дважды в неделю я наполняла водой ведра и приносила на кухню, где их нагревали на большой каменной печи. После этого я несла ведра по коридору, через комнаты генерала в ванную, соединенную со спальней. Ванна набиралась примерно за час, а когда генерал заканчивал мыться, наступал мой черед воспользоваться водой. Я запиралась на засов и тщательно терла тело, сняв одежду и не боясь, что меня увидят.

Живя в бараках, я содержала себя в порядке, насколько это было возможно, но форма на мне была в пятнах, а кожа и волосы никогда не бывали по-настоящему чистыми. В бараках всегда стоял крепкий запах немытых тел, дыма и влаги. Принять ванну, иметь возможность раздеться и не тесниться среди других солдат – это был для меня настоящий рай.

За несколько недель после переезда в Красный дом я хорошо изучила распорядок дня генерала, его настроение, предпочтения и трудности. Я предугадывала все его нужды и мчалась исполнять приказания. А еще мне стало известно, что портрет у него над кроватью изображает Элизабет. Я так и думала. Взгляд женщины на портрете постоянно напоминал о моей тайне, и от этого я чувствовала себя еще более преданной генералу, но эта преданность не была для меня обузой.

Зимовка в бараках представлялась невыносимым испытанием – теснота, замерзший пруд, долгие месяцы холодов и вынужденное безделье. Но мне повезло, и теперь я могла пользоваться уборной, дверь которой запиралась на засов. Я принимала ванну дважды в неделю, у меня имелась собственная постель, и я прислуживала генералу.

Мне нравилось работать в Красном доме. И я боготворила Джона Патерсона.

Он был во всех отношениях лучшим из мужчин, которые встречались мне в жизни. Я боялась, что моя преданность ему станет очевидна и ему самому, и людям вокруг, и потому старалась лишний раз не смотреть на него, держать рот на замке и сосредоточиться на своих обязанностях. Но я его боготворила.

Когда у генерала заканчивались задания для меня или когда он меня отпускал, я старалась помогать мистеру Аллену, а еще по мере возможности исследовала библиотеку. Я не могла устоять перед сокровищами, которые предлагали мне книги, даже если ради них приходилось поступиться сном, и почти каждую ночь читала, пока глаза не начинали слипаться.

Генерал спал еще меньше, чем я. Поздним вечером он уходил прогуляться, и я старалась не засыпать до его возвращения, на случай, если ему понадобится помощь. Когда я в первый раз услышала, что он собирается уходить, пошла за ним следом, как преданный сторожевой пес, но он решительно отослал меня:

– Ты почти не отдыхаешь. И я тебе благодарен. Даже Агриппа тебя хвалил, хотя ему нелегко угодить. Но после ужина ты свободен. А если ты мне понадобишься, я знаю, где тебя отыскать.

В тот вечер я еще не спала, когда генерал вернулся. Он вымылся, побродил по комнате. Я услышала, как он снял сапоги, – я знала, что мне не нужно помогать ему с этим, – и через пару минут задул свечу. Он вернулся раньше обычного, и я снова взялась за книгу: я еще не готова была ее отложить и улечься в постель.

– Шертлифф?

– Да, сэр?

– Этой свечи тебе должно хватить на неделю, – проворчал он.

– Да, сэр.

Он вздохнул:

– Не обращай на меня внимания, Шертлифф. Я в дурном настроении. Ты читаешь?

– Да, сэр.

– Какую книгу?

– Комментарий к Откровениям Иоанна Богослова, сэр.

Он застонал, а я тихо хихикнула.

– Звучит чудовищно. Но я велю мистеру Аллену дать тебе новую свечу, если ты почитаешь мне вслух.

– Вам не будут сниться кошмары, генерал?

– Ты что, дерзишь, Шертлифф?

– Да, сэр.

Он рассмеялся:

– Просто читай. Откуда хочешь. Мне все равно. Я не могу больше вынести собственные мысли.

Я поднялась со стула, стянула с кровати второе одеяло, завернулась в него поверх широкой ночной рубахи – в штанах спать было нельзя, от этого пачкалась постель, – и раскрыла дверь, разделявшую наши комнаты, чтобы генералу было лучше слышно.

Он лежал на широкой кровати, в комнате было темно, но я подняла свечку – всего чуть-чуть, – чтобы увидеть его лицо. Он сложил руки за головой. Огонь, который я развела для него в камине, превратился в кучку едва тлевших углей. Он не подложил и одного полена, чтобы ночью в комнате было теплее. Он отличался экономностью и берег каждую щепку топлива, каждую свечку, каждый кусочек еды, стараясь растянуть их на как можно более долгий срок. Он все время тревожился, что его люди будут вынуждены обходиться без еды и тепла.

– Тебе холодно? – спросил он, указав подбородком на одеяло у меня на плечах и чулки на ногах.