Читаем История Деборы Самсон полностью

Он бросился ко мне так неистово, что я почти взлетела в воздух в его объятиях, прижалась бедрами к его бедрам, животом к его животу, грудью к его груди, и башмаки с глухим стуком свалились у меня с ног.

Его губы, вжавшиеся в мой рот, показались и знакомыми, и чужими. Я знала форму его рта, звук его голоса, рокот дыхания и запах кожи. Я много раз разглядывала его черты, но поцелуй открывал нечто иное, новое, и мы вновь сблизились так, как уже делали прежде, дрожа от нетерпения и неистовства.

– Бог мой, Самсон. Что мне с вами делать? Что, черт возьми, мне остается?

Это был стон, мольба, которую он прошептал, не отрываясь от моих губ. Он отстранился, прижался ртом к моей шее, будто хотел перевести дух, овладеть собой, но я не захотела оставлять его губы и, обхватив его лицо, вновь притянула его рот к своему.

– Я не знаю, как это делать, – шепнула я, еще крепче сжимая ладонями его голову, призывая к себе. – Но хочу научиться.

– Вы хотите научиться?

– Да. Я хочу, чтобы вы мне показали.

Он тихо застонал, и от этого стона по моему телу разлилось наслаждение.

– Делайте то, что вам нравится, – прошептал он.

– Я не знаю, что мне нравится, – ответила я, но он мотнул головой, отметая мои слова, и нежная ласка его губ, чуть коснувшихся моего рта, наполнила меня теплом.

– Вы все знаете, – парировал он.

Мне нравился жар его тела. Нравилось касаться его лица. Нравилось быть рядом, и я дотронулась языком до изгиба его губ, проверяя, понравится ли мне это. Тогда он принялся пробовать меня на вкус, так же, как я пробовала его, и его губы искали и упивались, а я перестала отмечать, какие еще открытия были мне уготованы, и вместе с ним отдалась поискам новых чудес.

Я верю, что нет ничего чувственнее поцелуя. С ним не сравнится даже единение плоти, даже принесение брачных клятв. Когда соединяются губы, мало что можно скрыть, а я не хотела ничего больше скрывать. Только не от него.

Он сжал в кулаках ткань моей рубашки, и его пальцы скользнули под нее, затанцевали по нежной коже у меня на спине. Он опустил ладони мне на бедра, обхватил округлости ягодиц, потом провел большими пальцами по свободным от корсета грудям, но, когда я уже решила, что теперь мы опустимся на колени и отдадимся во власть все громче звучавшей в нас барабанной дроби плотского вожделения, генерал оторвался от моих губ, обхватил руками мои запястья, прижался шершавой щекой к моей щеке:

– Дебора, прошу. Прошу, помогите мне. Я не могу это сделать. Я не стану этого делать.

Я кивнула и отступила, повинуясь ему, пусть и вопреки собственному желанию, не понимая, чего именно он не мог сделать. Мы стояли в липкой тьме, тяжело дыша, словно продолжая борьбу, а потом он выпустил мои руки, и мы разошлись и улеглись каждый в своем углу. Но когда мы замерли, глядя в черную пустоту, чутко прислушиваясь друг к другу, я заговорила – так тихо, что гул заснувшего лагеря звучал громче моего шепота:

– Чего вы не можете сделать, сэр?

– Женщина, – взмолился он, – не называйте меня сэром. Не теперь.

Я проглотила «Да, сэр», уже готовое сорваться у меня с языка.

– Я не опрокину вас на спину и не овладею вами, как лагерной шлюхой, – признался он едва слышным голосом. – Этого я делать не стану.

Он хотел смутить меня, хотел наказать нас, и у него это почти получилось.

– Неужели и правда есть лагерные шлюхи? – спросила я.

– Есть. Вы не участвовали в операциях, в которых могли бы с ними столкнуться. Марш до Йорктауна был быстрым. К тому же вы состоите в легкой пехоте, а она всегда идет впереди. Шлюхи тащатся сзади. Откровенно говоря, я тревожусь, что с ними станет, когда все это закончится. Война тянется так долго, что уже стала для них образом жизни. У некоторых из них есть дети шести-семи лет. И они тоже следуют за армией. Им не к чему и некуда возвращаться.

– Как и мне, – прошептала я. – Пожалуй, я тоже уже стала лагерной шлюхой.

– Не говорите так.

Мы замолчали, хотя ни он, ни я не готовы были заснуть.

– Вы… когда-нибудь испытывали нужду в их услугах? – спросила я.

– Нужду? Да. Но я ее не удовлетворял. Я бы не поступил так с Элизабет.

Во мне волной поднялось чувство вины, и я ощутила укол совести.

– Джон?

– Да?

Казалось, ему приятно, что я обратилась к нему по имени.

– Что бы подумала о нас… Элизабет?

– Ох, Самсон. Вас это мучает?

– Да, сэр, – призналась я.

Он помолчал, а когда снова заговорил, его голос звучал задумчиво, но без прежнего напряжения:

– Меня многое терзает, но только не мысль об этом. Я не предал Элизабет, и вы тоже ее не предали. Элизабет была бы рада за нас. Она вас обожала.

– Она обожала вас. Думаю, я любила вас с самого начала, потому лишь, что она любила. Ее любовь звучала в каждой строчке и в каждом упоминании, в каждом письме.

Он не стал соглашаться, не стал и возражать, но промолчал, ожидая, что я продолжу.

– Что, если бы она не умерла? Что, если бы находилась здесь? – спросила я.

– Ее здесь нет, – мягко проговорил он. – И никогда не будет. Неважно, что мы с вами станем делать – или не станем, – ее уже не вернуть.

Я так долго обдумывала эти слова, что подумала, не задремал ли он.