Читаем Истории Ворона полностью

Брошенные избы провожали мрачными взглядами выбитых окон, осколки стекла ловили первые лучи восходящего солнца. У крайнего к Лесу дома, скособоченного и вросшего в землю, оперся на калитку дядька Николай, пыхтя неизменной беломориной как паровоз. Всегда в одной позе, сгорбившись и наклонившись вперед, уставя выцветшие глаза вроде бы в никуда, но всегда на тебя. Никто не знал, сколько Николаю лет, на Катерининой памяти он никогда не менялся: всегда старый, морщинистый, с потемневшей от загара кожей и седой неопрятной щетиной. Отец, пока был живой, с Николаем здоровался уважительно и вел долгие беседы обо всех делах в мире большом и мире малом. Когда-то давно Николай был проводником из первейших и знал о Лесе больше, чем кто бы то ни было. Катерина в детстве боялась его до дрожи в коленках. С тех пор мало что изменилось.

– Собралась? – насмешливо спросил Николай.

– Собралась, – вздохнула Катерина, приваливаясь на палисадник.

– Зря.

– Может, и зря.

– Этот мудозвон, который за главного у них, и раньше в Лесу бывал.

– Откуда знаешь? – не поверила Катерина.

– Знаю и все. Как собака чую всякую гниль. Был он в Лесу и живой остался, а теперь снова пришел и людишек привел. Пускай они Лесу достанутся. Нажрется и поутихнет, как в семьдесят первом, когда три десятка разом схарчил. Месяц в Лес как на прогулку ходили. Если кто и гиб, то по собственной дурости. Васька Хромый аж по краю Чертовой топи прошел, мешок червонцев царских насобирал. А после войны с Гитлером траханым Лес и вовсе на год в спячку ушел, бои тут страшные были, напузырился кровью до самых краев.

– Нельзя так, – без всякой уверенности мотнула головой Катерина.

– Тогда иди, раз нельзя, – согласился дядька Николай. – Только неспокойно нынче в Лесу.

– А иначе бывало когда?

– Мертвые ночью всякое шепчут, душу имают, – обронил в пустоту Николай. – Что-то надвигается, а что – не знает никто. Вдруг тебе Лес и скажет. Вдруг затем и идешь? Ни пуха тебе, ни пера, Катерина Петровна.

– К черту. – Катерина с трудом оторвалась от заборчика. Слова Николая казались насмешкой. Лес скажет… Чтобы говорить с Лесом, нужен особый талант. Отец разговаривал с Лесом, но дочери дара не передал.

С каждым метром ноги наливались тяжестью, будто отказывались идти. Тянуло прилечь в жухлую траву у дороги и отдохнуть. На виске тревожно затюкала жилка. От околицы до Леса шестьсот сорок восемь шагов. Идешь и считаешь, меряешь песчинки в часах.

Под каблуками загрохотал шаткий мостик через речку Лешовку. Одно название, а не река – сажень в ширину, глубиной по колено коту. В темной воде космами утопленниц вилась гнилая трава. Здесь никогда не поили скотину, не купались и не полоскали белья. Лешовка вытекала из Леса, огибала Тушинскую и терялась среди бескрайних Ускольских болот. По поверьям, торфяная вода несла болезни и смерть.

Солнце за спиной отлипло от горизонта, туман пополз рваными тряпками, утягивая мокрые лапы в нахмуренный Лес. Редкий березняк на опушке шумел листвой на ветру, а высящаяся дальше стена грязно-зеленых елей оставалась недвижна, внушая трепетный страх. Лес затаился хищным зверем. Лес ждал. На опушке метались холодные, мрачные тени.

Катерина вдохнула поглубже, будто собираясь нырнуть в стылую глубину, и переступила черту, из рассветной свежести погрузившись в ледяной полумрак, пропитанный запахами гнили, разложения и вскрытых могил. Навалилась вязкая, цепенящая тишина. В Лесу умирали звуки, надежды и солнечный свет. Здесь царили вечные сумерки, зловещие отражения и плотоядный туман.

Компания городских завалилась в Тушинскую вчера после обеда. Шикарный заграничный микроавтобус, не чета раздолбанному пазику, приезжающему из райцентра два раза в неделю, высадил одиннадцать человек обоего пола, считая бледненькую девочку лет десяти, в модных туристических куртках и трекинговых ботинках. Расцветки кричащие, чтобы, ни дай божечки, офисный планктон не потерялся в лесу. Главный из пришлых, толстый, лысый и жутко потеющий тип сразу поперся к Катерине в сопровождении двух молодчиков, пахнущих оружейным маслом и сталью. С охраной, надо же как. Один из мордоворотов, смазливый блондинчик, не преминул подмигнуть. Ага, конечно, так сорокалетняя баба с четырьмя детьми тебе и дала, идиот.