Читаем Истории СССР (СИ) полностью

Так мы дошли по улицы Пестеля до дома Мурузи, отсняв его со всех сторон. Подкрепившись хорошим крепким кофе напротив, я обронил, между прочим, что в этом доме на втором этаже с видом на Спасо-Преображенский собор проживал с родителями мой приятель, изгнанный с Родины за инакомыслие, Ося Бродский. Марио, поперхнувшись конфеткой, попросил меня повторить сказанное на плохом французском языке на родном мне с детства русском. Я без запинки повторил и добавил, что сейчас Бродский проживает в Америке, считается врагом советского народа и пишет для капиталистов стишки. Вспомнил и его отсидку за тунеядство, и вечеринку у меня накануне его отъезда в изгнание, которая чуть не закончилась арестом сионисткой шайки. Марио стоял, опершись на стол, и дрожа мелкой дрожью от радостного предчувствия. Он представлял кадр всей его жизни. Ну, если не всей жизни, то командировки в Ленинград — точно. Он потащил меня через Литейный проспект к дому Мурузи и на ходу умолял проникнуть в квартиру Бродского. Я не видел особых сложностей, мало понимал трепет Марио, связанный с забытым гражданином СССР и уверенно нажал на все кнопки звонков Оськиной коммуналки. Толпа соседей вывалилась на площадку и восторженно слушала мою басню про журнал «Огонёк», вид собора, ракурсы фотосъёмки, плёнку «Кодак» и современные фотообъективы. Марио, спрятанный воротником моего обтрёпанного пальто, не вызывал у сограждан настороженности и после моего обещания поставить им бутылку Шампанского, был впущен в квартиру в сопровождении нашего эскорта. Оля, в своей «леопардовой» шубе, хоть и косила под иностранку, тоже никакой тревоги у жителей коммуналки не вызвала. Марио никогда не снимал с фотовспышкой, но разглядеть лица постояльцев в коридоре без прожектора было невозможно. Одна тусклая лампочка из многоярусной гирлянды теплилась только над входом в туалет. Когда нам приоткрыли двери Оськиных комнат, Марио бросился к окну и дрожащими руками стал открывать двери балкона. Хозяин комнаты попросил его не дёргать так за ручку, потому что на улице зима. Дрожащим голосом, теребя в разные стороны заржавевший и заклеенный газетами замок, Марио успокоил хозяина по-итальянски «Бене, бене» и в повисшей мёртвой тишине продолжал скрипеть замком. Тишину взорвал истошный вопль соседки, стоявшей всё свою сознательную жизнь на страже Родины.

— Держите их, это шпионы Бродского!!!

От женского пронзительного визга Марио отпрыгнул от окна и оторопело смотрел на меня, ожидая указаний. Я попытался погладить визжащую гражданку по голове, но рука моя была перехвачена мускулистой лапой соседа, видимо в молодости работавшего кузнецом на Путиловском заводе. Я с трудом вырвал руку и бросился к выходу. Мы кубарем скатились по перилам лестнице со второго этажа и бросились наутёк проходными дворами мимо гнезда всемогущего КГБ, находящегося в двух шагах на Литейном, 4. Потеряв последние силы на Моховой, и убедившись, что за нами нет погони, мы зашлись гомерическим хохотом.

Вечером следующего дня чета Гарруба отбывала на Родину. Приехал Никита Михалков поговорить с Аллой о том, чтобы она, как агент, представляла его интересы в Европе и искала заказы на любую работу. Он уже четвёртый год находился в простое и довольствовался только гонораром за роль проводника в «Вокзале для двоих». Марио и Алла отбывали на «Красной стреле» в Москву, а оттуда улетали домой в мафиозную, певучую Италию с доброй сотней негативов о нашем, таком похожем на Рим, выстроенном итальянскими зодчими, Питере.

Post Scriptum.

Из статьи Леонида Велехова «Я жил не как все» для «Совершенно секретно»

Анатолий Брусиловский — натура, что называется, ренессансная. Художник. Один из ведущих отечественных книжных графиков 60–80-х годов, а также художник-постановщик многих картин на «Мосфильме». Активный участник советского «левого», неофициального искусства тех лет, вызывавшего резкое раздражение властей, которое выплескивалось в исторических скандалах — с хрущевским посещением выставки «абстракцистов» в Манеже в начале 60-х, с бульдозерной «трамбовкой» нескольких вернисажей отечественного авангарда в те же 60-е, с разгромом рукописного альманаха «Метрополь» в 1980-м и т. д.