Из широко распахнутой двери бара вышла с маленькой чашечкой кофе толстая старуха, с неожиданной для ее бегемотьего тела грацией проплыла в тесноте террасы, нависла круизным лайнером: «Не побеспокою?» – уселась за мой столик. Долго помешивала ложечкой свой кофе. Свет фонаря падал на ее руки, ухоженные, с гладкой белой кожей, без всяких старческих веснушек и выступающих вен, такие руки бывают у аристократок, не поднимавших в жизни ничего тяжелее веера. Старуха пялилась на меня, разглядывала без всякого стеснения. Что этой старой корове надо-то? Я отложил «Новости» и тоже уставился ей в лицо. Ей было хорошо за семьдесят, когда-то она наверняка была красива, округлое полное лицо, большие голубые глаза, светлые тяжелые волосы, высокая большая грудь. Такой я увидел ее в прошлом, мысленно сняв с тела рыцарские латы жира и возраста. И тут что-то шевельнулось у меня в мозгу, очень знакомая получилась картинка. Угадав искру узнавания в моих глазах, она медленно отодвинула от себя так и не тронутый кофе, встала и двинулась мимо церкви в сторону моря. Когда она скрылась из виду за поворотом, я поднялся и, тоже не спеша, пару раз остановившись переброситься вечным «Как дела?» с кем-то из вновь подошедших, пошел туда же, к набережной. Здесь только один путь.

Она стояла на горбатом пешеходном мостике, перекинутом через речку в точке, где та, наконец, добиралась до своего великого финиша. Начался прилив, и океанская вода, шипя на камнях, заполняла речное русло. Я встал рядом, облокотившись о перила:

– Как ты нашла меня?

– Давно ты здесь?

– Почти год.

– Чем занят?

– Живу. А ты?

Мы разговаривали, стоя рядом, но глядя прямо перед собой в белую пену прибоя.

– Я не искала. Приплыла сюда на Новый год. Вчера случайно увидела тебя, не сразу узнала. Постарел, лысый стал как колено. Загорелый такой, впрочем, ты всегда был смуглым. Настоящий португалец. Только походка осталась прежней, танцующей, вот по ней я тебя и узнала. А я растолстела сверх всякой меры, диабет, старая кошелка. Никому не нужная одинокая пенсионерка.

– Ты старая кокетка, Агнесс. Ты всегда была кокеткой, этого у тебя не отнять. Приплыла, говоришь. Так это твое корыто болталось перед пляжем два дня?

– Правда, она красавица?

– Океанская яхта Азимут 77S. Пенсионерка, говоришь. У нас в баре спорили, саудовский шейх к нам приплыл или английский миллионер. Я сказал, русский, сейчас русские – самые богатые, мне поверили.

– А это никакой не шейх, это я. И между прочим действительно уже лет восемь, нет больше… Сколько мы с тобой не виделись, Руди, лет пятнадцать?

– Двадцать лет, Агнесс, двадцать.

– Ну значит, лет двенадцать как я на пенсии. Веду тихий, размеренный образ жизни. Крохотная квартирка в пригороде Гамбурга, вокруг, в основном, такие же старики.

Она повысила голос:

– И между прочим, я вырезаю талоны на скидки в супермаркете. Да! Я должна экономить! Что скажут соседи, если увидят, что я живу не по средствам?

– Что они скажут, если увидят твою яхту?

– Господи, Руди, где они увидят-то ее? В нашем тесном дворике, справа от помойки?

Мы уже не стояли на мостике, мы прохаживались по набережной, сначала мимо украшенных лампочками пальм и треугольных сверкающих псевдоелок до теннисного корта и часовенки Святого Рока, потом обратно, мимо бухты с пляжем из ярко-желтого, привезенного из Марокко, песка, мимо маленькой марины, где постанывали, поскрипывали, непрерывно пританцовывая на мелкой волне, катера и яхты, тоже маленькие, куда им до Агнессиного плавучего дворца. Она опиралась на мою руку, и опиралась все сильнее, таскать свое грандиозное тело ей было нелегко. Я предложил пойти ко мне, взять бутылку скотча в баре и поговорить уже спокойно, в комфорте, как положено двум старикам.

***

– Только не называй меня Руди. Мое имя Гонзу.

– А чем тебя не устроило имя Руди. По-моему, очень благородно: Рудольф. Когда я была вдовой немецкого генерала… Ах мой бедный Клаус! – у нее в руках оказался розовый кружевной платочек, и она стала театрально вытирать им слезы, – так вот, когда я была вдовой немецкого генерала, моего водителя звали Рудольф. Прекрасный, чуткий юноша…

Это была она, моя Агнесс: ее любовь к розовым кружевам осталась неизменной. Я сжал ее локоть:

– Хельмут, твоего генерала звали Хельмут фон Мольтке, ты сама это придумала. И это я был твоим водителем, Агнесс, прекрати кокетничать.

– А ты помнишь, какое это было красивое дело. Ницца, май, Каннский кинофестиваль, все эти лопоухие знаменитости, увешанные камешками до самых носов… А помнишь, какой у нас был шикарный номер в «Негреску» с подлинниками Модильяни в спальне?

– И липовая немецкая генеральша так за него и не заплатила.

Конечно, я помню. Мы тогда здорово порастрясли этих павлинов, поводящих радужными хвостами на красной фестивальной дорожке, а заодно и их спонсоров, гордо надувавших свои золотые зобные мешки, как жабы в брачный период. Ницца, Ницца, пестрый порочный калейдоскоп… Кстати, именно в Ницце мы и познакомились.

Руди, мой мальчик!