Читаем Истории московских улиц полностью

"В вечер "чистки", - рассказывает в своих воспоминаниях журналист Э.Миндлин, - задолго до начала в Большой аудитории музея народу набилось, пожалуй, больше чем когда бы то ни было. Стояли у стен, в проходах, сидели на ступеньках амфитеатра, на полу перед эстрадой и даже на эстраде, подобрав под себя ноги... Публике было предложено принять непосредственное участие в "чистке" поэтов: решать вопрос о праве того или иного поэта писать стихи предстояло простым поднятием рук. Таким образом, публика, набившая зал до отказа, сплошь состояла из судей... "Чистка" еще не началась, трибуна еще пуста, но в публике страсти уже кипят. Споры, а то и откровенная перебранка одновременно возникают в разных концах зала. Среди молодых возбужденных лиц, среди красноармейских шлемов, курток мехом наружу, кожанок и шинелей - бобровые воротники небезызвестных в Москве бородачей. Тут и там - возмущенные лица почтенных литераторов и артистов, пришедших посмотреть, "до чего может дойти глумление над поэзией"...

Пожалуй, еще недолго, и кипучие споры публики перерастут в драки и мордобой. Но вот шум в зале начинает заметно стихать: на эстраде первыми появляются поэты, добровольно явившиеся на "чистку". Правда, их имен никто не знает. Но лица знакомы завсегдатаям кафе "Домино". Все они молодые. Некоторые длинноволосы, некоторые с умопомрачительными бантами вместо галстуков, многие в неподпоясанных широчайших блузах. Одним словом, судя по виду, все они несомненно поэты. Эти добровольные "подсудимые" усаживаются рядком на длинной скамье в глубине эстрады под стенкой".

Начинается "чистка" по алфавиту фамилий. Маяковский разбирает стихи "не явившейся" Анны Ахматовой, приговор: запретить на три года писать стихи, "пока не исправится".

"Покончив с Ахматовой, - продолжает Миндлин, - Маяковский перешел к юным и совершенно никому не ведомым поэтам, добровольно явившимся на "чистку". Они сидели рядком на скамье, вставали один за другим, читали стихи, как правило плохие, и, очень довольные, улыбались даже тогда, когда Маяковский несколькими острыми словами буквально уничтожал их и запрещал писать. Некоторых присуждали к трехлетнему воздержанию от стихописательства, давая время на исправление. Публика потешалась, шумела, голосовала. Вообще трудно представить себе что-нибудь веселее этой "чистки" поэтов и поэтессенок. Впрочем, поэтессенок я что-то не помню. Выступали почти исключительно юнцы мужского пола. Только один из них, в светлых кудрях по плечи, с тонким женским голоском, так смутил публику, что из зала спросили:

- Вы мальчик или девочка?

- Мальчик, - ответил златокудрый поэт.

Ему единогласно запретили писать. Навсегда".

Миндлин приводит еще несколько эпизодов. Очень эффектным было выступление группы ничевоков, в которую в то время входил художник и поэт, впоследствии ставший крупнейшим исследователем-москвоведом Борис Сергеевич Земенков:

"И вдруг из-за кулис на эстраду вышли три резко дисгармонирующие с окружающей обстановкой фигуры поэтов-ничевоков. Все в высоких крахмальных воротничках, с белыми накрахмаленными манишками, в элегантных черных костюмах, лаковых башмаках, у всех волосы сверкают бриллиантином. На груди выступавшего впереди ничевока, поверх манишки красный платок, заткнутый за крахмальный воротничок. В зале поднялся вой. Однако по мере того как ничевок с красным платком на груди читал манифест ничевоков, вой и шум в зале стихали. Как ни потешны были эти три ничевока, кое-что в их манифесте понравилось публике. Одобрительно приняли заявление, что Становище ничевоков отрицает за Маяковским право "чистить" поэтов. По когда ничевоки предложили, чтобы Маяковский отправился к Пампушке на Твербул (то есть к памятнику Пушкину на Тверской бульвар) чистить сапоги всем желающим, вой и шум снова усилились. Враждующие между собой части публики объединились против ничевоков. Одна часть была возмущена выступлением ничевоков против Маяковского, другая тем, что ничевоки посмели назвать памятник Пушкина "Пампушкой".

Иной характер носили "Вечера новой поэзии", на которых председательствовал В.Я.Брюсов. Он любил поэзию как явление и признавал законность существования в ней разных направлений, поэтому не позволял себе никаких оскорбительных оценок. "Своим спокойствием мэтра, - замечает литератор-современник, - он придавал какой-то вес забавам и почти хулиганству на эстраде". Брюсов считал, что новая поэзия, прежде чем обрести свой стиль, должна пройти путь проб и поисков, ошибок и достижений.

Но и на вечерах, руководимых Брюсовым, случались экстраординарные эпизоды. Одним из самых запомнившихся - выступление Сергея Есенина с чтением "Сорокоуста". Этот эпизод описан во многих воспоминаниях, привожу рассказ поэта А.Н.Арго.

"Курчаво-завитой, напомаженно-напудренный, широко расставив ноги и отставив корпус назад, размахивая руками, Есенин начал читать свой "Сорокоуст" - поэму, в первое четверостишие которой, как известно, входит непечатное выражение, - в нынешних посмертных изданиях оно заменяется несколькими строчками многоточий.