— Да. Но сделать это на свой страх и риск. И если начнется скандал, я, конечно, прикрою тебя по мере сил, но они не безграничны.

— А почему вы предлагаете это именно мне? — спросил Никольский.

— Потому, что ты не повязан с бандитами, потому, что ты умный человек, потому, что ты отличный опер и не трус.

— А как Беляков?

— Пусть он тебя не беспокоит. Докладывать будешь только мне. У тебя есть надежный парень?

— Миша Лепилов.

— Отлично, я его, кстати, на твое место, в старшие оперы двинул. Приказ подписал, можешь его поздравить. А теперь иди. И помни: как можно деликатнее.

Гаага. Борис Кондрашов по кличке Капитан

Машину он оставил у Королевского парка, небольшого, но уютного, похожего на ухоженный дачный участок.

Борис на несколько минут заглянул в парк, показавшийся ему безлюдным, но, как ни странно, люди в нем были. Они, подстелив под себя куртки, куски брезента, пледы, валялись на траве.

Но особенно поразило Бориса, что нигде не было привычных деталей свободного отдыха: бутылок, мятых стаканчиков, промасленной бумаги.

По аллеям ходил человек в аккуратной форменной куртке, с совком и маленькой лопаткой в руках и постоянно собирал одному ему видимый мусор.

До встречи оставалось еще два часа, и Борис, взглянув на карту города, выбрал кратчайшую дорогу. Впрочем, в этом городе не было больших расстояний.

Он шел по неширокой улице мимо витрин антикварных лавок, забитых милой стариной. Здесь было все, начиная от медных старинных компасов, кончая затейливыми часами.

В одной витрине он увидел серебряные наручные часы. Он долго рассматривал их, искренне жалея, что лавка по воскресному времени закрыта и он не может купить эту красивую вещь.

Борис миновал площадь, прошел мимо летнего кафе. За столиками сидели беззаботные люди, и оттого Кондрашову стало почему-то смертельно тоскливо. Он прошел мимо пассажа и оказался на улице, по которой бежал игрушечный трамвай, похожий на вагончики детской железной дороги.

Борис увидел греческий ресторан и решил пообедать.

Он сидел у окна, смотрел, как по улице бегут трамваи, как не торопясь идут редкие прохожие, и тоска опять навалилась на него.

Борис закурил, но вкус сигареты был травянист и неприятен. Он попросил официанта принести ему французские «Капораль» без фильтра, вынул круглую сигарету и затянулся. Табак был крепок. Пара затяжек вернула его к реальности.

Время еще было, и Борис пил кофе, курил и думал о том, с кем он должен встретиться.

Инструкция Вдовина была точной. При выходе на Парапет он должен надеть сине-белую куртку, которая лежала у него в сумке, подойти к Музею моря и сесть на крайнюю скамейку напротив входа. Все. К нему должны подойти.

Борис прикинул по карте: до городского пляжа, именуемого Парапет, ходу отсюда было не больше десяти минут.

Он все-таки рассчитался и пошел к морю.

Пляж в Гааге был больше похож на центр воскресных увеселений. На несколько километров вдоль берега теснились бары и ресторанчики. По Парапету катилась толпа гуляющих.

Борису на минуту показалось, что он вновь попал в Мапуту, там так же бесцельно гуляли по пляжу негры.

Господи, до чего же их здесь много! Неужели съехались на уик-энд со всей Голландии?

Правда, здесь они были не такие нахальные, как в Мозамбике. Там ему и его ребятам частенько приходилось драться с наглыми аборигенами.

Нет, в Европе они ведут себя потише. Но это ненадолго. Кто-кто, а Кондрашов прекрасно изучил повадки чернокожих. Общаясь с ними постоянно, он со смехом вспоминал детские переживания над «Хижиной дяди Тома» и влюбленность в сильного и отважного Геркулеса из «Пятнадцатилетнего капитана».

Все-таки, наверное, юаровцы были правы, говоря о неграх с затаенной опасностью.

К сожалению, ее не чувствует в полную силу цивилизованная Европа со своим бюргерским либерализмом.

Вон их сколько, негров, со своими толстозадыми женами и выводками нахальных, крикливых пацанов. Они и в Африке, несмотря на голод и эпидемии, плодятся, как кролики, а в инкубаторских условиях Европы… Скоро они и мусульмане захватят эти благословенные края, вытеснив в резервации тех, кто когда-то считался здесь хозяевами.

Кондрашов сел на лавочку и закурил, на другом ее краю вольготно расположились два негра в пестрых тряпках, разложившие на лавочке жратву, пиво, мороженое. Они жадно ели, недружелюбно поглядывая на белого в двухцветной куртке, словно говорили: «Ну чего ты сюда приперся? Другого места не нашел?»

Капитан посмотрел на них тяжело и мрачно. Посмотрел и отвернулся. Он-то помнил слова Киплинга, что на всех поступках белого человека должна лежать печать неизбежности.

И это, видимо, поняли его шумные соседи и сразу затихли.

Кондрашов курил, разглядывая фланирующую толпу.

Чья-то рука легла ему на плечо.

Борис обернулся.

За его спиной стоял человек в такой же куртке. Кондрашов встал. Господи! Он же прекрасно помнит это словно вырубленное из дерева лицо со шрамом на щеке. Спокойный прищур светлых глаз, тяжелый подбородок боксера. Связник засмеялся:

— Ну вот, Борис, мы и встретились.