Человек. Мужчина? Женщина? Я не поняла. Но поняла сразу, что этот человек мертв.

Я вернулась из прошлого.

Я хватала воздух ртом.

В полнейшей растерянности.

Ведь ужас из моих ночных кошмаров – это я сама.

Как я могла это позабыть?

Как я могла это позабыть?

Что же я за человек, если смогла вот такое полностью вычеркнуть из памяти?

Вспомни худшее из того, что ты когда-либо сделала.

Вот это.

Я каталась по полу в кухне, как раненый зверь, из последних сил доползший до своей норы.

Колесами машины я раздавила человека.

Я убила человека.

Постукивание.

Шок.

Кровь на моих руках.

Я вспомнила.

39

Понятия не имею, сколько времени я там пролежала.

Мне никак не удавалось подняться на ноги. Воспоминания давили тяжким грузом. Все теперь вернулось, абсолютно все. Не только эта ночь, но и все последующее. Вина и боль. Несколько недель после этой ночи я прожила так, будто меня закутали в оболочку из ваты. Тот период и сегодня вспоминается мне смутно, но одна сцена четко запечатлелась в памяти.

Мы с Филиппом сидим в кухне, Лео спит, Филипп пьет вино, а у меня слезы капают прямо в бокал. Филипп сказал тогда:

«Что ты ревешь постоянно, ну-ка прекрати постоянно реветь».

Я не ответила. Некоторое время мы оба безмолвствовали, пили вино. И вдруг Филипп прервал молчание такими словами:

«Ты помнишь последнюю ночь перед нашей свадьбой?»

Я кивнула в ответ, он продолжал:

«Ты попросила меня вспомнить худшее из того, что я когда-либо в жизни сделал. Потому что хотела знать, за кого ты выходишь замуж. Помнишь?»

Я снова кивнула.

«Тогда я не нашел ответа на твой вопрос, – продолжал Филипп. – Помнишь? – И он осушил свой бокал. – Зато теперь у меня есть ответ».

Очередная слезинка капнула в мое белое вино, скатившись с подбородка.

Но с тех пор я не проронила ни одной слезинки.

Та женщина, которая изо дня в день объясняет подросткам в школе английскую грамматику и рассказывает о немецкой литературе, которая по утрам делает пробежку на окрестных улочках, которая занимается благотворительностью в приютах для беженцев и ходит за покупками для старушки соседки, которая в одиночку воспитывает сына и так трогательно заботится о нем, которая на удивление хорошо справляется со всеми своими обязанностями, хотя в жизни ей так страшно не повезло, та женщина – убийца.

Мать мальчика Лео – убийца.

Я осматривалась в собственной кухне, будто видела все впервые, будто я вдруг обрела способность распознать подлинную сущность вещей. Неожиданно мне стало ясно: каждая вещь в этом доме имеет душу. Этот дом все видит, слышит и чувствует, вбирает как губка любовь и ярость, ссоры и примирение. Я нахмурилась. Разве контейнер для бутербродов, с которым Лео ходит в школу, всегда имел этот насыщенный синий цвет? Разве базилик в горшочке на подоконнике всегда издавал такой сильный запах? Разве свет в кухонной лампе всегда был таким ярким? Разве расстояние от холодильника до кухонного стола не было больше? Ну, пусть и немного, но все-таки больше? Я часто-часто заморгала. Закрыла глаза, открыла глаза, но странное чувство не покидало меня. Теперь все, что здесь есть, не разумеется само собой.

Здесь что-то переменилось.

И снова мне попалась на глаза ночная бабочка, она смирно сидела на белой стене. Вот он, оживший психодиагностический тест Роршаха.

Кровавое пятно, подумала я. Форма кровавого пятна.

Услышав шаги, я вздрогнула.

Спрашивала себя, в этом ли дело. Неужели незнакомец мучает меня из-за этого? Из-за этой проклятой ночи?

Но откуда он может о ней знать? Разве за нами с Филиппом велось наблюдение? Разве Филипп был прав? Или не права была я, обозвав его параноиком и, в шутку, тряпкой?

Не прошло и двух секунд, а человек уже опять стоял передо мной. Смотрел сверху вниз, как я, зареванная, лежу на кухонном полу, качал головой, словно перед глазами у него нечто отвратительное и вместе с тем захватывающее.

– Жалость к самой себе, – иронично заключил он наконец. – Как мило!

Потом рассмеялся.

Я села, на большее была не способна.

– А знаешь, – продолжил человек. – Мне тебя ничуточки не жаль. Кого мне действительно жаль, так это твоего сына.

Я вытерла слезы.

– Сколько ему лет?

Он сделал вид, что производил в уме вычисления.

– Восемь, не так ли? Все верно. Восемь. В этом возрасте ребенок уже кое-что понимает. Как ты думаешь, сколько ему потребуется, чтобы разобраться, что за человек его мать?

Незнакомец смотрел на меня так пристально, будто и вправду ожидал осознанного ответа. Потом пожал плечами.

Улыбнулся. И от этой улыбки повеяло холодом.

Он снова показал мне спину и с совершенной невозмутимостью налил стакан воды.

Он прав, подумала я.

Бедный Лео. Он никогда не должен узнать.

У него есть я, и кроме меня больше никого.

Я подняла глаза. Чужак стоял, повернувшись ко мне спиной, футболка его чуть сползла набок, и я увидела четкую линию, отделявшую загорелую шею от гораздо более светлой кожи, обыкновенно скрытой под одеждой. Ишь ты, отвернулся. Спокойный как слон. Знает, что я у него в руках. Знал с самого начала.