Читаем Истина полностью

Несмотря на свои семьдесятъ лѣтъ, Горгій легкимъ движеніемъ прыгнулъ на каменный фундаментъ рѣшетки, окружавшей садъ того дома, на порогѣ котораго невинный Симонъ долженъ былъ праздновать свое торжество. Ухватившись рукою за эту рѣшетку, Горгій обернулся лицомъ къ толпѣ. Онъ, дѣйствительно, въ продолженіе цѣлаго часа слышалъ изъ устъ народа свое имя. повторяемое съ проклятіемъ, какъ нѣчто гнусное и преступное. Имъ постепенно овладѣвало лихорадочное мужество злодѣя, готоваго покаяться въ своемъ злодѣяніи и вмѣстѣ съ тѣмъ бросить въ лицо этой толпы горделивый вызовъ, что онъ, Горгій, осмѣлился совершить такое неслыханное преступленіе. Ему было невыносимо слушать, что всѣ обвиняютъ только его, его одного, что вся тяжесть грѣха обрушивается исключительно на его плечи, и что всѣ, повидимому, забыли сообщниковъ этого преступленія. Наканунѣ, побуждаемый голодомъ, онъ стучался въ дверь отца Крабо, скрывавшійся въ чудномъ помѣстьѣ Дезирадѣ; но его вытолкали въ шею, бросивъ ему двадцать франковъ со словами, что это послѣдняя подачка, и чтобы онъ больше сюда не совался. Почему же отецъ Крабо не каялся въ своихъ преступленіяхъ, какъ это дѣлалъ онъ, Горгій? Конечно, полное признаніе не заставитъ отца Крабо выдавать ему деньги, но онъ сильнѣе жаждалъ мести, чѣмъ денежной помощи; бросивъ своихъ враговъ въ геенну огненную, онъ тѣмъ самымъ уготовитъ себѣ мѣсто въ раю, а всенародное покаяніе смиритъ его гордую душу и приблизитъ ее къ вѣчному спасенію.

И вотъ началось нѣчто поразительное, небывалое. Широкимъ движеніемъ руки Горгій стремился приковать къ себѣ вниманіе всей этой громадной толпы и прокричалъ рѣзкимъ, пронзительнымъ голосомъ, который разнесся по всей площади:

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу!

Но сперва никто не обратилъ на него вниманія; никто не хотѣлъ его слушать. Онъ долженъ былъ повторить свой крикъ два, три раза съ возрастающею, отчаянною энергіею. Наконецъ стоявшіе поблизости замѣтили его и взволновались; старики узнали его, и скоро имя его облетѣло всѣхъ присутствующихъ, и всѣ невольно вздрогнули и умолкли. Полная тишина водворилась на всей площади, залитой солнцемъ.

— Слушайте меня, слушайте, я все вамъ скажу! — повторялъ Горгій, вытянувшись во весь свой ростъ на фундаментѣ рѣшетки, блѣдный, страшный, съ горящшгъ безумнымъ взоромъ; его носъ хищной птицы на изможденномъ лицѣ, его искривленный ротъ, вся его высохшая фигура въ грязномъ сюртукѣ имѣла угрожающій видъ; онъ походилъ на привидѣніе, вырвавшееся изъ мрака прошлыхъ временъ, и глаза горѣли огнемъ возмездія.

— Вы говорите объ истинѣ и справедливости — и вы ничего не понимаете, ничего!.. Вы обвиняете меня одного; вы обрушиваете на меня свое негодованіе; но есть другіе согрѣшившіе, — вина ихъ больше моей вины! Я могъ совершить преступленіе, но другіе натолкнули меня на него, скрыли его и тѣмъ усугубили злодѣяніе. Сейчасъ вы убѣдитесь въ томъ, что я смѣло признаюсь въ своемъ грѣхѣ, какъ на исповѣди. Но почему же я стою здѣсь одинъ, готовый къ покаянію? Почему здѣсь, около меня, нѣтъ другого, всесильнаго человѣка, отца Крабо, готоваго упасть въ прахъ и унизить свою гордыню? Пусть онъ придетъ, пусть его извлекутъ изъ убѣжища, которое онъ себѣ создалъ, и пусть онъ присоединитъ свой голосъ къ моему въ эту торжественную минуту возмездія!.. Иначе я самъ все скажу, я прокричу о его грѣхѣ, потому что я, презрѣнный грѣшникъ, я выше его, я готовъ къ покаянію!

Онъ откровенно раскрылъ всѣ тайны іезуитскихъ происковъ, всѣ дѣянія этихъ людей, погрязшихъ въ роскоши и порокахъ. Его излюбленной идеей было то, что эти люди погубили церковь, что они своею уступчивостью погубили истинно христіанскій духъ. самоотреченія и высокаго сподвижничества. Онъ готовъ былъ воздвигнуть въ самомъ Парижѣ громадный костеръ и сжечь на немъ всѣхъ отступниковъ и тѣмъ смягчить гнѣвъ карающаго божества.

Онъ кричалъ внѣ себя:

— Когда грѣшникъ кается, онъ получаетъ прощеніе! Развѣ есть люди безъ грѣха? Всякая плоть немощна, и духовное лицо, впавшее въ грѣхъ, должно принести покаяніе, какъ обыкновенный смертный; покаявшись, онъ снова становится чистымъ, достойнымъ получить блаженство… Я покаялся въ своемъ грѣхѣ отцу Ѳеодосію, и онъ далъ мнѣ отпущеніе. И послѣ того каждый разъ, когда я лгалъ, когда мои начальники приказывали мнѣ лгать, я шелъ въ исповѣдальню и выходилъ оттуда съ чистой душой. Увы! Я часто и сильно грѣшилъ, — на меня посылалось испытаніе свыше, дьяволъ искушалъ мою плоть. Я колотилъ себя въ грудь до боли, и колѣни мои были въ болячкахъ, оттого, что я ползалъ по каменнымъ плитамъ. Я все искупилъ, я чистъ передъ людьми; у меня одинъ судья — Богъ, я — Его смиренный слуга. Онъ отпустилъ мнѣ грѣхи, и если я теперь всенародно каюсь, то лишь для того, чтобы цѣною этого послѣдняго униженія достигнуть высшаго блаженства.