Читаем Испытательный пробег полностью

Говорили, Синельников богат, доходные дома у него в Кинешме и в Оренбурге, а жену он, можно сказать, купил, заплатив долг за ее отца. «Вы меня полюбите, — будто бы сказал ей. — Я постараюсь заслужить ваше чувство». Людмила Павловна, откуда красота ваша?

Первый раз Кузяев увидел ее, когда, одетый во все новое, представившись ее мужу, выходил из его кабинета. Она сидела в гостиной за белым роялем. Ноты ей переворачивал племянник кавторанга, гардемарин Володя, безнадежно влюбленный высокий молодой человек с гладко приглаженными волосами и юным прыщиком над губой.

— О, какой миленький матросик. Подойди ближе. А ты, однако, бука…

Она была во всем белом. В белом платье. В белых открытых туфлях. С тонкой шеи спускалась на грудь белая жемчужная нитка. И духи ее пахли большими белыми цветами. Ее руки стекали вниз на колени. Зеленым и красным вспыхнуло колечко на пальце.

— Ты, наверное, инородец, голубчик? Неужели я такая страшная? Я — чудовище?

Она была прекрасна. Кузяев лишился речи. Кузяев никогда не видел таких женщин. Так близко.

— Людмила, стоит ли тебе смущать его, — строго сказал кавторанг. — Можешь быть свободным, голубчик. Возьми в экипаже свои вещи и возвращайся. Кухарка покажет твою постель.

Что входило в обязанности вестового? Много разного. Он должен был чистить мундир; по весне выносить в холодный каменный двор легкие шубки Людмилы Павловны, хранившие запах тех цветов, и зимние шинели ее мужа и выбивать на солнце. Слюдяным холодным светом горели окна. Каждый день полагалось ваксить башмаки, дышать на кожу — хы, хы — и тереть луком, чтоб глянец был зеркальный, ровный. Мягкой тряпкой Кузяев стирал пыль с книг в кабинете кавторанга, бегал в угловую лавочку за провизией, потому что кухарке Анюте и так хватало работы: гости, родственники, капризы Людмилы Павловны. «У меня сегодня мигрень, что ты там грохочешь, дура?» — «Простите, барыня».

Он любил, когда хозяева уезжали, Анюта уходила к своей главной товарке, служившей на той же должности у контр-адмирала Фризе. В кабинете кавторанга, усевшись на кожаный диван, Кузяев рассматривал тяжелые книги с картинками на плотных листах, переложенные папиросной бумагой.

Чего только не было в тех книгах! И пароходы, и пестрые бабочки, и листья разных растений. Первая книга, которую он прочитал, была о море, о больших парусных кораблях и английском адмирале Нельсоне.

Нельсон удивил Кузяева и внешним своим видом, и флотоводческим талантом. Он о нем думал, спускаясь с кожаным ридикюлем в лавку и натирая полы. И много лет позже вспоминал как старого знакомого. «Вот был в Британии адмирал, я тебе скажу, Иван Алексеевич…» Ну, да не надо вперед забегать.

— Доставались кудри, доставались русы старой ба-а-бушке ча-сать, — пел Кузяев, протирая хозяйские книги. Пел и сам не замечал, что поет.

— Петр, — позвала его как-то Людмила Павловна, — поговори со мной, мне скучно.

— Есть!

Он стоял перед ней в рабочей робе, в мягких домашних шлепанцах.

— Ну, так что ты молчишь?

— Виноват!

— А вот что ты сделаешь, Петр, если я возьму и поцелую тебя? Каприз у меня такой.

— Не могу знать!

Она засмеялась.

— Возьму и съем тебя. А то достанутся кудри старой бабушке чесать. Посмотри на меня. Или я не хороша?

— Есть! То есть так точно!

— Что есть, что так точно? Откуда ты такой взялся, медведь?

— Из Сухоносова…

— Ну, ладно. Иди занимайся своим делом.

Однажды он натирал пол в гостиной. Скрутил ковер, всю мебель сдвинул в угол. Старым веником разбрызгал по полу мастику, дал мастике подсохнуть и принялся растирать жесткой щеткой. Двигал ногой. Раз, два, раз, два… Людмила Павловна вышла из спальни и от нечего делать смотрела на него. Стояла с неприбранной головой, накинув в опашку мужнину летнюю шинель. Вчера поздно вернулись. «Ты вела себя как куртизанка! У тебя манеры куртизанки!» — кричал кавторанг. «Оставьте меня!» — гордо кинула Людмила Павловна и ушла в кабинет и там заснула на диване, накрывшись шинелью. Кузяев чувствовал ее взгляд, стеснялся. Штанины у него были закатаны выше колен, рубаху он скинул и старым полотенцем на ходу утирал жаркий пот с живота, со спины. Здорово работал.

— А ты чего сегодня не поешь? — полюбопытствовала Людмила Павловна. — Я велю мужу, и он прикажет тебе петь.

Кавторанг спал. По всем расчетам выходило, что должен он проснуться к обеду. Никак не раньше. Но тут почему-то он выглянул из спальни. Выглянул и взорвался. Маленький, в синем шелковом халате с кистями на поясе, кинулся по мокрому паркету прямо к Кузяеву, подлетел, сорвал с его плеча полотенце и полотенцем, полотенцем охаживать начал. С правой руки, с левой. На тебе! На!

— Обнаглел! В доме женщины! Ты как одет?

— Виноват!

— Бардак устроил! Иди в портовый бардак! Людмила! Я! Мы! Не позволю! Черт возьми…

Вечером с вещами Кузяев вернулся в экипаж.

В канцелярии дежурный фельдфебель, старый служака, встретил ухмылкой:

— Из-за барыни небось списал?

— Не могу знать!

— А чего тут знать, не ты первый, не ты последний. Их высокородие дюже ревнив. Она молодая, ей подавай да подавай, а в нем уже того пара нет… Ну ладно, иди в роту.