— Бывало, мы с твоим папаней гуляли, ой, Тань! В молодые-то годы! Ух! Это он сейчас лежит, больным называется, вздыхает, швед, а тогда… Полштофа выквохчет, это без закуся, а с закусем кто считал! А как свое взял, глаза вытращит, опростается и сидит, как свечка перед киотом. Вот он сам! Ну, а я за него песни пой!

«Дурак, — беззлобно думал Яковлев, глядя на фелшара, — не пил я с тобой и не буду».

На ужин Татьяна покормила отца молочной кашей, как дитятю с ложки.

— Васькя! — крикнул Илья Савельевич. — Васькя, сучий потрох!

— Зачем звали?

— Утиральник возьми, раззява!

Хотел съездить Ваське по уху, не было сил дотянуться.

— Иди…

— Илья Савельевич, — захныкал Васька, — чего Тихон Прокофьевич дерутся…

— Дерутся, значит, надо! Иди, фискал малолетний!

«Зря я на него, — решил Илья Савельевич, чуть остыв. — Тихон запросто кого хошь со света сживет». Ему сделалось жалко Ваську, но никаких мер предпринимать не стал, повернулся к окну, закрыл глаза и как будто впал в забытье. Пришел к нему тихий сон. Снилась ярмарка в Петровском. Карусели. Семечки. Бабий визг. Цыган в красной рубахе продает вороного жеребца. «Купи, отец мой! Глянь, какой конь!» — кричит цыган. Глаза у цыгана блестят и зубы. Цыган — красный. Конь — черный. Толкотня. Солнце. Слепой солдат играет на скрипке, и худой паренек, сын солдата, с картузом обходит слушателей. «Когда войска Наполеона пришли из западных сторон, — играет солдат, — был авангард Багратиона судьбой на гибель обречен…» Бабы плачут, утирают слезы. Мужики смотрят мрачно.

Как же давно это было, жизнь прошла! Сколько ж лет назад? Илью Савельевича, совсем еще маленького, взял с собой отец. Мать противилась. «Не думаешь, Савеля! Все б те играться с малым!..»

Домой в Тарутино возвращались ночью. Ехали лугами. Валко катилась телега. В небесах качались августовские звезды. Илья Савельевич лежал на сене, свернувшись под отцовской поддевкой, притворялся, что спит. Отец целовал мать, шуршал сеном, говорил, тяжело глотая воздух: «Любушка моя, цветик…» Мать пугалась: «Тишь ты, тишь, малый услышит. Дай ровно сяду…»

Телегу вскидывало на колдобинах. У дороги испуганно кричали ночные птицы. Пахло сеном, дегтем. Пахло отцовской поддевкой. Отец целовал мать, прижимал к себе. «Любушка моя, цветик…»

Илью Савельевича душили во сне тихие слезы, будто в одночасье стал маленьким и теперь всю жизнь начинать наново с той ночи. Ему было покойно, тепло. Но вдруг что-то тяжелое грохнуло на лестнице. Кто-то поднимался к нему.

Он открыл глаза. За дверью слышались голоса. Кто там?

Дверь открылась. Он увидел Татьяну и белое пятно, испуганное лицо Тихона.

— Папаня! Папаня! — кричала Татьяна. — Папаня, живой Афоня! Живой! Письмо прислал!

Татьяна подняла лампу над головой. Сквозило, пламя под стеклом заметалось. Тихон стоял, привалившись к стене, держал в руках топор. Видно, так с топором и побежал наверх, как известие пришло. Новость такая!

— Письмо привезли… Живой он… Письмо…

У лестницы стоял испуганный Васька-Васята, со сна ничего не понимал, дрожал от холода.

— Читай! — хотел крикнуть Илья Савельевич, но не крикнул. Из горла вырвался хрип. Он бессильно махнул рукой и заплакал.

8

Что делать, если ребенок желает петь, но у него нет ни голоса, ни слуха? Как объяснить маленькому человеку такую нестерпимую несправедливость жизни? Как сказать ему, что он обделен? Его обошли, но это не страшно.

Как растолковать ему, семилетнему, что талант — аномалия? Редкость. П природа раздает подарки скупо, и лежат они не в пестрых пакетах, как мандарины и шоколадки на елке в Кремлевском Дворце съездов. «Я буду Эдита Пьеха», — заявила моя дочь, и я, тут надо отдать мне должное, не стал вдаваться в дебри генетики и физиологии. Я сказал: «Валяй, Катерина. Я — очень за».

И вот как-то в дождливый осенний вечер, в конце октября, пришлось мне везти дочку к Смоленской площади, где в первом переулке за гастрономом в здании какой-то школы репетировал хор, куда ее взяли исключительно из сострадания и в награду за преданность.

Ехать в тот вечер было трудно. Дождь лил не переставая. Заднее стекло запотело. Что там сзади — не видно. На мокром асфальте плыли уличные фонари. Огни в окнах, огни в витринах. А тут еще конец рабочего дня — поток машин, красный, желтый свет. Светофоры. Рекламы. Нашла время петь! Ну да ладно. Я довез дочку. Она выпрыгнула из машины, и, потянувшись закрыть дверь, я видел, как она бежит по лужам, маленькая девочка в белых колготках, решившая стать певицей. Пусть это будет ее единственным разочарованием, подумал я с нежностью и краем глаза заметил, как сзади к тротуару привалила машина, погасила огни.