— Может, уже в этом году, — сказала она весело. — Возьмут да объявят новый декрет к седьмому ноября. Четыре дня осталось. Сегодня какое? У них все разваливается. А людей кормить, одевать, обувать надо, возить, лечить…

— Ты ведь, как оно по логике смотришь.

— А почему нет? Восстановить ничего не могут.

— Если так, четыре дня осталось…

— Больше ждали.

4

Если бы за рулем сидел не Ципулин, а другой кто-нибудь, получилось бы гораздо хуже. Но Ципулин, бывший начтех автороты, несмотря на усталость, за какую-то секунду, до того, как понять, почувствовал инженерным нутром, что с машиной неладное, и инстинктивно, не убирая скорости, — на нейтраль ни-ни! — мягонько нажал на тормоза. А как нажал, тут его и понесло.

Лопнул шаровой палец рулевого управления, грузовик вильнул в сторону. Сборщиков, стоявших в кузове, свалило с ног. Никто не пострадал. Схватили оказавшегося рядом сонного извозчика, велели гнать на завод. «Выручай, дядя!»

Управляющий Георгий Никитич в это время спал в своем кабинете. Лежал на диване, накрывшись драповым пальто, и посапывал, как маневровый на малых парах.

Сапоги он стянул, байковые портяночки навернул по-солдатски на голенища, чтоб просохли, только прилег, подоткнув пальто, тут-то и началось:

— Георгий Никитич! Товарищ управляющий, авария!

— Авария!

Королев сел, скинул на пол босые ноги, глядел ошалело.

— Георгий Никитич, все живы, но вот автомобиль…

— Макаровский уехал? — спросил управляющий.

— В заводе.

— Сюда его ко мне. Машину на буксире доставить. — И встал. — Где машина?

— Уже везут. Кузяев поехал. У Спасской…

Водой из графина Георгий Никитич сполоснул лицо, вытер носовым платком, лужу на полу растер ногой, черным хромовым сапогом, сел за стол. Готов.

Стол был широкий, черного дерева, не стол — плацкарта. Георгий Никитич давно собирался его сменить, но все руки не доходили до стола. Он завхозу жаловался, вся обстановка в кабинете сильно его раздражала. Диван, обшитый черной кожей, кресла тоже кожаные — и сидеть-то в них холодно, и смотреть-то нерадостно. Шкафы, стулья — все черного колера. На столе пудовый бронзовый прибор, из него при хозяйском подходе вкладыши под коленвал точить. С жиру бесились, буржуи, мать их в ружье!

Вошел Макаровский с глазами, красными от бессонницы.

— Сергей Осипович, чего там? Как понимать?

— Глупости, шаровой палец. Всю партию сейчас переделаем. Это не составит труда.

— Сколько ж можно, то нос, то фост!

— А вы как хотели? 

— А я порядка хочу!

И тут сдали нервы у Георгия Никитича, шарахнул на стол револьвер. Не надо бы, конечно, грозить Макаровскому, но уж так получилось. Под горячую руку.

— Я тя научу свободу любить! Это не на Рябушинских работать!

Макаровский и бровью не повел. Сел в кресло. Закинул ногу на ногу.

— Георгий Никитич, вы эту игрушку уберите. Человек я нервный и очень сильно пуганный. И мой вам совет, бросьте свои партизанские привычки.

— Я те брошу! Я тебе так брошу! Я вам покажу…

— На «вы» перешли, это уже хорошо. Вот так и надо, — продолжал Макаровский как ни в чем не бывало. — Автомобиль — сложная машина, его мало построить, его еще надо довести до кондиции.

Управляющий двинул кулаком по столу. Раз, другой. Но уже ясно было, что остывает.

— Ладно, — сказал, — вы меня, одним словом, Сергей Осипович, простите, я ведь тоже, как это сказать, человек. Ну, что ж это происходит! Ну, что ж это такое! Сколько ждать еще можно?

— Все готово. Теперь только терпение.

В механосборочном на козлах уже собирали вторую машину, а рядом с ней третью. До седьмого ноября оставалось четыре дня. Четыре.

Десятый грузовик закончили шестого ночью. Окрасили в красный цвет революции, поставили сушить. К утру он обсох, но был липким, когда до него дотрагивались, на красной эмали оставались следы.

Все десять машин выстроили в ряд. Гудели моторы, из выхлопных труб вырывались клубы серого дыма. Пели шестерни в коробках передач. Шоферы ходили вокруг машин. Подкачивали баллоны, ставили зажигание.

— Ну, тронулись! — распорядился управляющий. — По машинам! Давай, давай!

Колонна двинулась. Соблюдая дистанцию, выкатились из заводских ворот. За рулем головного грузовика сидел инженер Ципулин — гордый, красивый, в черных перчатках с крагами. Куртка на нем была кожаная, блестящая, а брючки старенькие, но кто заметит, когда сидишь. Встречный ветер рвал кумачовое полотнище, прикрепленное по борту толевыми гвоздочками: «Рабочий-хозяин строит автопромышленность, которой не было у капиталиста-хозяина!» Ципулин! Эх, Ципулин, красный герой, сердце сейчас вырвется из груди.

Когда въезжали на Красную площадь, оркестр в длинных кавалерийских шинелях, блеснув медью, заиграл было «Встречный марш», но звуки марша тут же и потонули в рокоте моторов, в нескончаемом «ура!» и «даешь!».

Грузовики были красные, как знамя. И даже еще красней. Наши грузовики.

— Да здравствуют советские рабочие!

— Ура!!!

— Да здравствует товарищ Ципулин!