Читаем Испытательный пробег полностью

Со всей страны, со всех фронтов гражданской войны доставляли на АМО разбитые грузовики, броневики, простреленные аэросани с поломанными винтами, глиссеры и даже легкие танки без гусениц. Под окнами директорского кабинета на каменном дворе валялись горы искореженного металла, ржавые шестерни, валы, маховики, лонжероны, разбитые мятые картеры. Весь этот хлам шел на запдетали, а счет был вполне революционный, определенный: из десяти разбитых автомобилей получался один вполне годный монстр. «Шасси от «форда», от «морса» морда… Ах, шарабан мой, американка…» — пели амовские автомеханики. Но невесело пели. Зато управляющий Георгий Никитич твердо верил в инициативу масс и в то, что в скором времени многое должно перемениться. Мотаясь на жестком сиденье персонального своего «протоса», латаного-перелатаного, он об этом как раз и говорил Кузяеву. Но, кроме веры, надо сказать, была у Никитича железная хватка и жизненная сила на четыре взвода у одного. Крыл он инженеров почем зря, называл предельщиками, предельные у них теории! Народу не верят! Верят слепо в запас прочности! Шумел, кричал, но мужик был добрейший. И честный от и до. И старый мир ненавидел лютой ненавистью. Неугомонный управляющий добился от транспортного управления Красной Армии крупного заказа на восстановительный ремонт грузовиков «уайт», а весной вырвал прямо-таки полтора миллиона на расширение завода. «Петя, я тебя целую!» — кричал. «А чего ты меня целуешь?» — «Радость какая!» — «Ну, тогда понятно. Тогда целуй… Дай рожу утру».

Уткнувшись в плечо Кузяева, управляющий спал мертвецким сном, только широкий его каменный подбородок подрагивал. Уездили парня, думал Кузяев и боялся пошевелиться. Шебутной управляющий! Весной решил выпустить к седьмой годовщине Октября двадцать грузовиков. Его поддержал инженер Ципулин, человек мрачный, молчаливый, но много понимающий по шоферской части. Говорили, у инженера больная печень и острые камни в желчном пузыре, оттого всегда такое настроение и решительность во взоре. Однако, несмотря на состояние здоровья, Ципулин всю империалистическую в автороте отслужил — дурных туда не брали, — он-то и доказал Георгию Никитичу, что на АМО пора строить свои автомобили, и для начала наладил литье блоков цилиндров. Очень хорошо все у него получалось поначалу.

Когда подъехали к дому, Королев вдруг встрепенулся.

— Петя, — сказал, — завтрева с утречка в шесть ноль-ноль подъедешь, отправимся к профессору Шергину.

— Рановато будет в шесть-то?

— Ничего, в коммуне отоспимся. Он ждет.

Профессор Шергин был специалистом по электропечам. В кузовном отделе уже собирали кабины, платформы и оперение первых автомобилей, а своего металла не было, печь барахлила, и заводская кузница, стыдно сказать, не имея штамповочных молотов, не могла штамповать ни передних осей, ни коленчатых валов. Вот и делай автомобиль! «Мать его в ружье! — рычал Никитич и шлепал портфелем по хромовому сапогу. — Если так дальше пойдет, сгорим!»

Выручил кузнец Воскресенский. Решил на пробу отковать переднюю ось свободной ковкой. Георгий Никитич, сам бывший кузнец, подал Воскресенскому рукавицы и фартук, как облачение архиерею. Встал рядышком.

Самую первую ось Воскресенский пустил в брак, но потом изловчился и с подручным своим отковал десять осей высшего класса. Управляющий взасос расцеловал обоих, велел выдать премию в дензнаках, а в приказе по заводу объявил благодарность от лица трудового народа всех стран! Теперь дело стояло за электропечью. В шесть поехали домой к профессору Шергину. Подняли ученого человека с теплой постели.

— Ничего, папаша, ничего, — успокаивал Королев сонного профессора, — в машине подремите. Вот и хорошо будет.

В окне появилось встревоженное лицо профессорской жены. Кузяев поднял глаза, ему показалось, где-то он видел профессоршу. Но где? Знакомое было лицо.

Шергин, в мягкой фетровой шляпе, в перчатках, обошел печь со всех сторон, тихим голосом рассказал, какое она имеет устройство. Поднялся в кабинет управляющего, осмотрелся, повздыхал, двигая взглядом по стенам, по черной дубовой мебели, по дивану и креслам, и на листке начертил график, показывающий, как должен идти процесс.

Петр Платонович отвез его домой, на Мясницкую. Профессор сел не впереди, с шофером, а по-старорежимному сзади. Побрезговал рабочим человеком.

По науке все получалось просто, но печь жрала столько электричества, что в Мосэнерго запротестовали. Начальник там был парень решительный, из Первой Конной. Кулаком по столу хвать: «Не разрешу!»

— Ты рот-то закрой, — сказал ему Георгий Никитич ласково. — И кулаком не греми. Лампочки разобьешь, как раз света не будет. Я ж не для себя, а для таких, как ты, дурачков автомобиль делаю. Не будет мотора, пропадем, Вася. Как американский индеец в резервации жить будешь. Вот тогда мажь ж… чернилами.

Начальника звали Колей. Начальник не сразу, но смилостивился, посоветовался со своими спецами, разрешил пустить печь ночью, когда нагрузка на электростанции наименьшая.