Павел Павлович, самый из всех Рябушинских философ и стратег, выступал на Всероссийском торгово-промышленном съезде. Председатель звонил в медный колокольчик, оглядывая алые ряды кресел.

— Господа, позвольте предложить избрать президиум съезда. Кого угодно будет наметить? Рябушинский…

— Просим!

— …Третьяков, Смирнов, Бубликов, Дитмар…

Павел Платонович читал свою знаменитую речь, поправляя пенсне, грозил революции костлявой рукой голода.

Он закончил в высоком стиле, таком же изысканном, как его особняк на Малой Никитской, построенный архитектором Шехтелем.

— Пусть развернется на всю ширь стойкая натура купеческая! Люди торговые, надо спасать землю русскую!

Он говорил, что в стране прекрасный урожай, есть хлеб, но нет транспорта, чтоб подвести его в промышленные центры. Вот если б были автомобили. Если б в свое время дали развиваться промышленности и торговле…

— Да нам бы сейчас автомобильчиков своих тысчонку, две, — поддакнул Георгий Николаевич, находившийся в зале. Председатель потянулся к колокольчику.

Потом рассказывали, что, вернувшись на Якиманку, Георгий Николаевич сказал Аполлону, доверенному своему человеку: «Это конец. Теперь все. Доигрались!»

Через два дня его уже не было в Москве. Куда-то он исчез вместе с семьей, и никто точно не знал куда. Затем уже, много позже, стало известно, и многие умы пришли в смятение, что Георгий Николаевич Яковлев успел-таки перевести немалые суммы в швейцарский банк. Аполлон же оставался в Москве при доме.

Рябушинские выплатили Бондареву единовременное пособие в размере 20 тысяч рублей золотом, а не в «керенках», потому что к тому времени вовсю уже ходили «керенки», не деньги — простыни прямо, сам бери, сам режь. Кусок мыла — миллион. А завтра — полтора!

Директором АМО назначили инженера Клейна, литейщика, заведовавшего литейным отделом. Служащие прекратили забастовку. Приступили к сборке автомобилей, но события разворачивались так, что ни от Рябушинских, ни от нового директора, ни от заметно приосанившегося генерала Кривошеина, успевшего еще раз успокоить военное ведомство, ничего уже не зависело. Ровным счетом — ничего.

Накатывал шквалом Октябрь семнадцатого, время небывалых перемен.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

ИСПЫТАТЕЛЬНЫЙ ПРОБЕГ

1

Самолет выруливает на взлет. Внизу, под фюзеляжем, тяжело и мягко подпрыгивают колеса. В багажном отсеке сотрясаются наши сданные чемоданы, приборы в деревянных сундуках, окантованных зеленым дюралем, ходит ходуном фотопленка в жестяных кассетах, похожих на плоские консервные банки из-под салаки, трясется Левина фотоаппаратура, которую ему не разрешили взять с собой в кабину. В оконце — синие рулежные огни но кромке бетонных плит, электрические, прожекторные отсветы на холодных самолетных плоскостях, фигуры бессонных техников, тяжелые автозаправщики с включенными подфарниками, а там, дальше — тускло горящие в ночи стеклянные плоскости ночного аэропорта.

Мы летим ночным рейсом. Вот уже взревели турбины, ощущение такое, точно экипаж из последних сил на вожжах сдерживает самолет на месте. Присмиревшие пассажиры все пристегнуты ремнями. Все в себе. Ждут. Даже бойкий дядечка, одним из первых поднявшийся по самолетному трапу и доказывавший соседке, что в авиации все это сразу, до земли никто не долетает, — «Будьте спокойны, голубонька, вы и не взбрыкнете», — утвердился в кресле, сидит смирно, на его курносом лице выражение тревожного блаженства, застывшая маска не очень убежденного фаталиста. Ждет. Наконец откуда-то сквозь грохот будто доносятся какие-то сигналы — командные повелительные голоса, радиопиликанье, и самолет срывается по полосе, бежит, бежит, огни остаются на земле, а мы — в воздухе, делаем разворот над лесом, слева — Москва и справа — Москва, огни, сверху кажется, будто вдоль дорог развесили елочные шары и выпал снег, ночные улицы, крыши, шоссе лентой уходит вверх, по нему вверх же бегут редкие машины, автобусы. Ночь. Под крылом качаются какие-то тени, потом они исчезают.

В Свердловске нас должны встретить. Гостиница заказана. Нас туда отвезут на «уазике». Все в порядке.

Днем Арнольд Суренович вручил мне последние указания. Все точно. На двух листках из перекидного календаря последовательность работ — первое, второе, третье и телефоны должностных лиц, к кому я могу обратиться в тех или иных пожарных случаях, потому что до поры в свои дела не следует посвящать посторонних: Сам ревниво относится к институтской марке. Мы если и не все, то многое умеем делать первыми и не должны забывать об этом.