Читаем Испытание временем полностью

И рукодельничаю при этом. Шью. На складах я, как и остальные, запасся постельными принадлежностями и полотенцами. Не, не постель стелить. Некуда стелить. Нет у нас кроватей. На землю стелить – маразм. Все хватали простыни – на портянки. А я вот себе маскхалат решил сшить. В честь зимы. Шью белое полотно чёрными нитками. А нет других. Такие – богатство. Иголка и нитка – богатство. Трофей. Трофеи разные бывают. Кто-то часы с руки тащит и бежит дальше, а я вот воротники щупал. Вот и нащупал, когда укололся. Одежда часто приходит в ветхое состояние – хэбэ же. Сам не починишь – выговор от ротного. Оно мне надо? А жен тут нет. Сам. Всё сам. И дырку зашить, и накидку белую в виде пончо. И не только, если времени хватит. Да, время. Часы мне без надобности. Не приживаются у меня часы на войне. Не выдерживают моего образа жизни, ха-ха!

А библиотекарь бегает с бледным видом. Дел много. Я буду воду носить, дрова искать, патроны получать? Надо себя привести в порядок – постираться, помыться, побриться, починиться. Для этого столько воды нужно! Её ещё и греть надо. Дрова нужны. И ещё много чего. Беги, лошадь, беги! Используя по максимуму выдавшийся перерыв.

Ввиду «временной утраты боеспособности» нам дали отдых. И нашим приданным частям. Звучит глупо – штрафной роте приданы автобронетанковая рота, кавалерийский полк. Полк придан роте! Такие вот штуки случаются. Потому что в полку этом – едва две сотни сабель. И артдивизион горных орудий. То ещё чудо военной мысли. На лёгкий лафет положено тело короткоствольной 76-мм пушки. А что? Веса в орудии – около четырех сотен килограммов. Одна лошадка утащит. А две так вообще галопом. Ствол задирается так, что как миномёт можно использовать. Нормально. Танков тут нет. Почти нет. Поморщился, вспомнив «сбежавший» танк.

Приданные части отдыхают после двухсуточного марша.

Да, нам придана ещё отдельная санная команда. Санная. Смешно? Два десятка саней – радость и счастье! Это наше снабжение. Не смешно. Грех над святым смеяться.

Покрикивая на библиотекаря, стираюсь. Как ребёнок – не умеет толком ни стирать, ни шить – какой ты мужик? Бабское дело? Если баба в чём-то лучше тебя – какой ты мужик? Щаз-з! Сам себе шей! А я что, швея-мотористка? Меня тоже никто не учил. А голова тебе на что? Вино в неё жрать? Что там кроить-то? Балахон примитивнейший. Мешок чехла на каску? Две матерчатые трубы, сшитые вместе поверху, на ноги? Ты же, ёпта, с высшим образованием, должен обладать пространственно-абстрактным воображением? Ха, с вами, ботанами, поведёшься – не только этим заразишься, нахватаешься.

Да, время жрать. А кто? Я? Мухой! Беги, беги, лошадь! Потому что ещё надо патроны и гранаты получать. А кто тебя заставлял так вчера набираться? Ну и что, что все! А своя голова тебе на что? Каску носить? Так неси её на кухню! Живее, библиотекарь! Пока вода греется.

На ротном лица нет. Зачем припёрся? Налил ему чая, предложил вчерашних трофейных деликатесов. Он осмотрел моё рукоделие, молча пил чай, хрустел рафинадом.

– Подал на тебя о снятии, как искупившем, – сказал он, опять отхлёбывая.

Я отложил рукоделие:

– Чем обязан?

Он в глаза не смотрит. Видно, тяжело ему говорить. Зачем вообще начал?

– Кто ты? – спрашивает.

– Боец переменного состава. – Пожимаю плечами. – Боец твоей роты.

– Не хочешь? Или не можешь? Твоё дело. А то не видно, что ты птица совсем другого полёта? Как они проглядели? В штрафбате тебя бы встретил – не было бы вопросов. Не тут. Да и… Вот, Вася думает, что ты – немецкий шпион.

Я усмехнулся.

– Согласен, глупо. Но это единственное объясняет интерес особого отдела к тебе.

Я насторожился. Интерес этих это плохо.

– Я тебя предупредил. А там – сам. Чую, что игры тут идут большие и мутные. Не люблю я этого. И остальные чуют. Потому вчера такое. Не было раньше. Давишь ты людей. Вся эта муть… Давит. Сильно мешаешь ты мне. Из-за тебя у меня старшину забрали, этого дали. Догадываешься, как ты испортил дело? А этот другой. Как ты.

Я смотрел ему прямо в глаза.

– Спасибо, командир. За прямоту спасибо. За предупреждение. Нет тут никаких игр.

– Я с тобой – как есть, а ты опять… Кто ты?

– Никто. Проездом я тут у тебя. Всё, что написано в деле – правда. Был в плену, бежал, исправляюсь. Всё так и есть. Как искуплю – так покину твоё хозяйство.

– Понятно, – он поставил кружку, встал. – За чай спасибо. И это… за спину свою не бойся.

Я тоже встал.

– Тебе спасибо, командир. Не подведу.

– Знаю. Не можешь по-другому. Всегда таким был? Или стал?

– Стал.

Он зажмурился, тряхнул головой, посмотрел прямо в глаза, протянул руку, мы крепко пожали руки.

Ушёл.

Что это было?

Почему особисты «возбудились»? Где я прокололся? Язык мой, помело, выдал меня?

Почему я везде как бельмо на глазу? Как белая ворона? Оттого что я из другого времени? Уже год тут. Говорю, как они, контексты все на месте. Всё так же. Но всё одно – чужой я.

Чужой.