Жив, архар! В этот раз его нога смогла пнуть меня. Постучал перевёрнутым магазином по каске, подал ему. Подал следующий, но он не взял, развернулся, сполз по стенке окопа на задницу, придерживая пулемёт.

– Ранен? – кинулся я к нему.

Ещё взрыв, опять кидает на нас мусор.

Он отрицательно помотал головой, рукой вытер потное лицо, размазывая грязь. Тяжело дышал. Оказалось – он не дышит, пока стреляет, чтобы прицел не сбивать. Отдышался, отхлебнул своего пойла, мотнул головой, типа идём, и нырнул в ход сообщения. Я закинул на плечи все свои манатки, ящик гранатный в руки. В нём ещё перекатывались патроны с гранатами. И побежал следом. Искать новую позицию.

Когда атака опять заглохла, я забил остатки немецких патронов по магазинам. Патроны ППШ снова ссыпал в карман. Они были в ящике вперемешку с винтовочными патронами немецкого калибра – без закраины. И сел на ящик отдохнуть.

Рота частично заняла первую линию окопов. Сейчас подтянутся отставшие, снова «ура!».

Странно, почему к противнику до сих пор подмога не подходит?

– У-ура-а-а-а!

Опять!

Шестаков вновь выставляет пулемёт, долбит по амбразуре пулемётной точки, в которую переделали каменный фундамент станционной постройки, пробив в кирпичной кладке дыру. Пули Шестакова выбивают красную кирпичную пыль вокруг факела пулемёта противника. Не удаётся его заткнуть. Надо правее передвигаться, но тогда и мы будем в пределах доступа этого пулемёта из амбразуры. Сейчас-то он нас не может достать.

Вижу – метнувшийся силуэт в ватнике, летящий к амбразуре комок, взрыв. Пулемёт продолжает долбить сквозь поднявшуюся пыль, но цепи штрафников уже поднялись, накатывают – огонь пулемёта стал неприцельный, пули идут выше голов.

Шестаков перезарядил пулемёт, но не стреляет – два бойца прижались спинами к выщербленной пулями кирпичной кладке. Кивнув друг другу, бойцы засовывают руки с гранатами в амбразуру, падают. Взрыв выбросил через амбразуру пыль и дым. Пулемёт заткнулся.

– Ура! – кричу вместе со всеми.

Бегу вслед за Шестаковым, гремя пустыми коробками магазинов.

В зачистке полустанка мы не смогли поучаствовать – злые штрафники добивали прикладами остатки сопротивления противника, пинками и прикладами сгоняя пленных в кучу, обыскивали их и потрошили трупы и рюкзаки. А мы прямым ходом идём мимо полустанка. Нас ротный послал на насыпь – ждать контратаки противника. Мы пролетели мимо мародёрства! Со злостью долбим ломами землю – окапываемся.

Контратаки – не случилось, чему я был безмерно рад. Нам принесли поесть, кучу патронов в узле из обгоревшей трофейной плащ-палатки. Но – не сменили.

– Ты стуканул? – со злостью спросил Шестаков.

– Ёжнулся? Когда?

Он зло сплюнул. Его фляга давно опустела. А трофеев нам не досталось – тут, на насыпи не было трупов.

* * *

Ночью нас сменили. Я увидел тёмные силуэты приближающейся группы людей. Ночью я видел лучше большинства людей. Как там Даша говорила? Неверные глаза? Бл**ские, что ли? В темноте я вижу, как кошка, но днём яркий свет режет глаза.

– Немтырь, Дед, свои! – услышал я скрипучий голос ротного. И увидел его самого. – Не пальни с перепугу!

– Свои в такую погоду дома сидят, – буркнул я. Чем я не Матроскин? Хорошо хоть про телевизор не продолжил.

– Домой – только через Берлин, – проскрипел ротный, садясь на отвал земли, свесив ноги в отрытый до пояса окоп, повернул лицо куда-то назад. – Располагайтесь! А вы пошли со мной!

Это мы с радостью. Мы быстро освободили окоп расчёту пулемёта «максим». А нехило – семь человек на пулемёт! И они не штрафные. Воротники у них – не пустые.

– Молодцы, хорошо сегодня сражались, – сказал нам ротный, – выношу благодарность.

– От неё во рту не булькает, – буркнул Шестаков.

– Поговори у меня ещё! – цыкнул ротный, приставив свой кулак к носу Шестакова.

Хороша благодарность – пролёт в сборе трофеев!

– А ты, Дед, винтовку потерял?

– Потерял, – с полным отчаянием в голосе, по Станиславскому, ответил я. – Вот, подобрал, что попалось. Не с голыми же руками воевать?

Ротный стал хрюкать носом.

– Ладно, на! Это вам, – он скинул со своей спины заплечный мешок, передал мне. Там булькнуло. – Открывать – на ночлеге. Смотри, Дед, ослушаешься! На ночлеге!

Дед? Я – ослушаюсь? Хотел я уже возразить, но опять осадил себя. Не мне этот запрет. Только что ротный фактически назначил меня старшим в нашем пулемётном расчёте. Кто главный? Тот, кто распределяет материальные блага. Потому завхоз роты старшиной именуется. Что старший. У кого мешок? У меня. Так что, Немтырь, соси сосок – у нас глазок!

Пришли в остатки подвала станционной сторожки. Тут горела-коптила сплющенная гильза. При этом изменчивом свете, плясавшем на рядах спящих штрафников, и поужинали, чем ротный послал – кроме законных котелков с остывшей кашей, – две буханки хлеба, сосиски в банке, пачка галет, три банки тушёнки. Ананасы в банке. Охренеть! Ах да, бутыль мутного самогона. Это Шестакову. У него теперь не еда, а закусь.

– Хорош! Выпил полбутылки, остепенись! Моя это половина, чего ты не понял? Спи давай, баран!

Штрафные будни