У порога домика он остановился. Нет ли непрошеного гостя внутри? Выбор, чем потчевать незванца, у него теперь большой. Боевой топор, нож, арбалет. А еще доброе слово и увесистая затрещина.

Он открыл дверь.

Увещевать было некого.

А вот отпевать…

На длинном, спускающемся с балки ремне висел Рон.

9

Тело еще не успело остыть, но душа покинула этот мир бесповоротно. Нечего и пробовать воротить. В лучшем случае не получится ничего. В худшем же вместо Рона будет… Лучше и не думать.

Он перерезал веревку.

Тело упало на пол мягко, почти бесшумно. Ему-то, мертвому, все равно.

Отчего, отчего он полез в петлю?

Пришел, развел очаг и — повесился?

Иеро бросился к очагу.

Полено свей-дерева не догорело до жаркого слоя, следовательно, разожгли очаг склянку тому назад, не раньше. Но в воздухе был и особый запах, запах…

Запах горелого пергамента!

За всю свою жизнь Иеро лишь однажды пришлось видеть, как горит пергамент. В годовщину Истинного Писания сжигали Подменное Писание. Не само Подменное Писание, разумеется, то предал огню сам величайший Лек-Сий, а его имитацию — один лист с ложным Символом Веры. Пергамент ценили, и трепетно относились к каждому клочку. В быту, для повседневных, мелких записей пользовались бумагой, оставляя пергамент для записей чрезвычайно важных.

И вот кто-то его безжалостно сжег. Рон? Но откуда вообще мог быть пергамент у Рона? Лишь заклинатели высоких степеней имели право пользоваться им. Да и дорог пергамент. А уж в пограничном поселении и вовсе диковинка.

Он заметил потемневший обрывок на решетки очага. Да, пергамент. «евероят… чудовищ» — было на нем выведено мелким почерком.

Он бережно расправил лист и положил его в маленький цитатник Лек-Сия. Такие цитатники, сделанные собственноручно, были у каждого семинариста, у каждого священника всегда с собой.

«Евероят… чудовищ». Невероятное чудовище? Невероятная чудовищность? Да это же запись пера Кельвина! Кому же еще писать на пергаменте в поселении Но-Ом!

Как и прошлым вечером, Иеро услышал шаги.

Тело не веревка, не спрячешь. Да и не к чему.

— Пер Иеро — раздался знакомый голос за дверью. — Пер Иеро. Вы дома?

— Входите!

Нет, он ошибся. Это была не Лора. Абигайль Хармсдоннер.

— Пер Иеро, я хотела спросить вашего совета и пото… Пер Иеро, что случилось? Это… Это ведь Рон?

— Да, это Рон.

— Он… Он мертв, пер Иеро?

— Да, госпожа Хармсдоннер.

Абигайль Хармсдоннер посмотрела на петлю вокруг шеи, потом на балку.

— Он повесился, — это уже был не вопрос, утверждение.

— Похоже на то, — мрачно подтвердил Иеро. — Присядьте, госпожа Абигайль. Или вы предпочтете выйти?

— Я многое видела в жизни, пер Иеро, и если я могу быть полезной… — Абигайль не окончила фразу. И так ясно.

Иеро поднял опрокинутый табурет. Несчастный, несчастный Рон.

Он встал на табурет, затем ножом перерезал вторую петлю, петлю, которой ремень крепился к балке.

Тот самый, вчерашний ремень. Или очень на него похожий.

И узел…

Вот, значит, как обстоят дела!

— Госпожа Хармсдоннер, не могли бы вы сходить за мужем?

— Да, пер Иеро, бегу, — она поставила в уголок котомку, заметив взгляд Иеро пояснила: — Ваш ужин…

— И передайте, пусть позовут киллмена Брасье, — сказал он вдогонку.

Он проверил — вчерашнего ремня на месте не оказалось. Знал бы — изрубил на кусочки. Хотя это вряд ли бы помогло.

Затем осмотрел шею, руки Рона. Самая обыкновенная шея. Самые обыкновенные руки — одна здоровая, другая еще больная. Так и не выздоровеет никогда.

Иеро представил себе Аббата Демеро. Был бы он здесь, что бы он сделал? Наверное, спросил бы:

— Итак, Иеро, что тебе кажется странным?

— Этот узел, Аббат Демеро.

— А именно?

— Привязать ремень к балке таким узлом можно только обеими руками, Аббат Демеро. Стоя на табурете, подняв обе руки вверх. А у Рона рука осталась на перевязи. Не мог он этого сделать.

— Что из этого следует, domine Иеро?

— Что ремень был привязан другим лицом. И, следовательно, мы имеем дело не с самоубийством, а с убийством.

— Первый шаг сделан, Иеро. Теперь тебе осталось пройти весь путь и узнать, кто убил Рона, каким образом, и, самое главное — зачем?

Видение исчезло. Что это было — воображение? Ментальная связь? На таком расстоянии от Аббатства? Нет, не может быть, он же находится в статис-поле, да еще с медальоном из рашшина. Воображение, только воображение. Оно священнику не помеха, напротив — если держать его в узде. Так учили в семинарии.

Опять он поймал себя на том, что старается думать о постороннем: чему учили в семинарии, почему ужин принесла госпожа Абигайль — и должен ли он был и ее называть «дочь моя»? Она, кажется, хотела о чем-то посоветоваться. Хорош советничек!

Он вышел на крылечко, оглянулся.