— Вы не забудете меня? А я попытаюсь… попытаюсь…

По губам ее пробежала дрожь. Он казался ей таким недосягаемо красивым.

— Если я переменюсь… если я буду в силах перемениться… Ах! Если бы только вы знали, в каких я сетях, Ричард!

Когда, услыхав это, он взглянул на ее греховную красоту, от божественного сострадания его не осталось и следа, его охватила всепоглощающая ревность; в одно мгновение она пламенем вспыхнула у него в груди, потрясла его, причиняя ему нестерпимые муки. Он склонился к ее бледному лицу, в котором была мольба. Ее глаза по-прежнему притягивали его к себе.

— Белла! Нет! Нет! Обещайте мне! Поклянитесь сделать это!

— Я погибла, Ричард! Погибла навеки! Забудьте обо мне!

— Никогда! — вскричал он, и сжал ее в своих объятиях, и принялся страстно целовать ее в губы.

Теперь она уже больше не играла роли; с каким-то, почти девическим стыдом она робко придвинулась к нему и уткнулась головою в его грудь, тяжело дыша, плача, прижимаясь к нему. Теперь это была горькая правда.

Ни тот, ни другая ни словом не обмолвились о любви.

Героя кто так обольстить сумел?

ГЛАВА XXXIX

Пташка и Сокол[149]: Берри спешит на выручку!

В то время, когда приятный остров на юго-западе привлекает к себе разве что инвалидов и отшельников, любителей ветров и дождей, могущественный аристократ лорд Маунтфокон все еще продолжал оставаться там к неудовольствию своих друзей и постоянно находившегося при нем приживальщика.

«Маунт опять в кого-то втюрился», — говорили они между собой. «Черт бы побрал этих баб!» — естественно следовало за этим. Неужели вы и сами не видите, как стыдно должно быть женщинам разжигать страсти столь легко воспламеняющегося субъекта! Все понимали, что Купидон натянул лук, выпустил стрелу и в пятидесятый раз пронзил ею сердце пэра Англии; однако сколь красноречиво сей пэр ни клялся, что на этот раз чувство его совсем не похоже на все, что бывало раньше, никто этому не придавал значения. Ведь и раньше людям несчетное число раз доводилось слышать от него подобные клятвы. Человеку этому было что сказать, но связно выразить он ничего не умел; как ни был он общителен, он был начисто лишен дара слова. В прежнее время свои высокие чувства он изъяснял громыхающими клятвами. Теперь, однако, все изменилось: сколько ни было в его чувстве силы, оно не прибегало к божбе, и поэтому наш бедный лорд поистине провидчески ощущал, что здесь имеет место нечто совсем иное. Какое это впечатляющее зрелище — грузный мужчина, корчащийся в невыразимых муках, подпавший под чью-то власть, с которой ему не справиться и которую он не в силах понять, и уж во всяком случае объяснить с помощью внятных слов. Сначала наш лорд пытался утвердиться в своем глубоком презрении к женщинам. Купидон дал ему волю. И вот, после того как он все накопившееся в нем зло исчерпал, — прелестное личико врезалось ему в душу и победоносно в нем воссияло; и вот тогда, захваченный гарпуном, кит всплыл на поверхность и после нескольких конвульсий бессильно растянулся во всю свою длину. Милорд влюбился в юную жену Ричарда. Доказательством этой влюбленности было то, что он жил вдали от света ради нее. Для нее, если бы она могла это видеть, еще одним убедительным доказательством его беззаветной преданности была его постоянная готовность сделать все для того, чтобы ей было хорошо. То удивительное обстоятельство, что, находясь возле нее, он становился спокойным и сдержанным, в то время как, оставшись один, бывал обуреваем неистовыми страстями, свидетельствовало о том, что сей располневший аристократ способен соображать.