Читаем Исповедь сталиниста полностью

Пока приехал Репников, у меня все материалы для "московского" номера газеты были готовы. Но столько в них, как я понял потом, оказалось высокопарности, восторгов "трудовым героизмом" Тони и ее подруг, что секретарь редакции майор Валентин Аристов схватился за голову и сказал, что если все это напечатать, то бойцы на передовой будут прикладывать нашу газету к своим ранам и, пожалуй, схлопочут заражение крови.

Номер газеты с полосой о единстве фронта и тыла вскоре вышел. Особого впечатления ни на кого не произвел, хотя лично мне все материалы полосы очень нравились. На летучке, когда обсуждался номер, я обидчиво сказал коллегам: "Если б вы жрали не "блондинку" (так у нас называлась пшенная каша) с американской тушенкой, а буряковое суфле, которым питаются москвичи, то понимали бы, что им там в тысячу раз труднее, чем вам, пребывающим во втором эшелоне штаба армии!.. А нашими походами на передовую гордиться не надо: мы чаще ходим туда, где безопаснее..."

Мои слова вызвали бурю негодования, ибо я действительно не во всем был прав. Ведь многие еще до "Мужества" хлебнули немало трагического при отступлении на восток наших войск: Валентин Аристов со своей женой-корректоршей Татьяной в Прибалтике, Семен Глуховский под Ржевом, Миша Семенов, Василий Будюк, Алеша Александров, Нафанаил Харин тоже успели так нанюхаться пороха, что не могли прочихаться...

Страсти улеглись после того, как во время летучки Поповкина вызвал к телефону начальник политотдела армии полковник Хвалей и одобрительно отозвался о работе редакции. Особенно отметил последний номер. Поповкин вернулся в землянку, где мы заседали, сияющим...

Фронтовые будни продолжались. Я вернулся на командный пункт армии в свою телефонизированную землянку и оттуда, как и раньше, делал "набеги" в батальоны переднего края за газетным материалом. С нетерпением ждал ответного письма от Тони, после того как послал в Москву несколько экземпляров "Мужества" с полосой, посвященной ей и ее подругам. Почтой в редакции ведал экспедировавший газету красноармеец Шумилов, которого мы именовали "почтмейстером". Я попросил Шумилова немедленно позвонить мне на корпункт, как только поступит на мое имя откуда-либо письмо. Вскоре он позвонил:

- Вам послание из Москвы...

Через час-другой я был в редакции, где уже все знали, что мне пришло письмо от Тони Крупеневой. Взяв у Шумилова конверт, увидел, что он уже распечатывался, но на нем стоял штамп: "Просмотрено военной цензурой", и укорять "почтмейстера" не было оснований. Тоня благодарила меня за экземпляры "Мужества" и передавала поклоны от подруг, от мамы и сестры Зины, желала доброго здоровья и просила беречь себя. Я был безмерно рад письму, перечитывал его, спрятавшись в кабину грузовика. Здесь меня разыскал Поповкин.

- Ваня, я слышал, что ты получил письмо от Тони Крупеневой. Это правда?

- Правда! Но почему об этом осведомлена вся редакция?

- Не военная же тайна, - засмеялся Поповкин. - У меня к тебе просьба.

- Слушаю, Евгений Ефимович.

- Напиши Тоне: не сможет ли она подыскать нам корректора и радиста?

О том, что у нас не хватало корректоров, я знал. А о радисте, который принимал тассовские передачи для газет, услышал впервые: у нас был опытный радист воентехник Шилин, обаятельный, всегда улыбающийся человек с прокуренными до желтизны зубами, темным скуластым лицом и прищуренными глазами. По возрасту он мне казался самым пожилым в редакции.

- А где же наш Шилин? - удивился я.

- Арестовали вчера, - хмуро ответил Поповкин. - Какая-то сволочь настучала в особый отдел, что он по ночам слушает немцев, а потом якобы рассказывает содержание их радиопередач.

Забегу вперед и скажу, что Шилин провел в лагерях много лет. После войны, не будучи на свободе, переписывался, кажется, с бывшим нашим военным цензором майором Михаилом Семеновым, которому сообщил, что его оговорила какая-то "рыжая сука" из тыловых отделов армии. Вскоре после возвращения из лагерей (жил он где-то на Урале) Шилин умер, и подробности его трагической участи остались для нас тайной.

Разговор с редактором получился невеселым. Он еще сказал, что радиста временно заменяет шофер Саша Каменецкий, благо прием тассовской информации дело нехитрое...

В этот же день я написал Тоне письмо, на которое вскоре получил ошеломивший меня ответ: "Я сама готова приехать на фронт. Грамотности для корректорской работы у меня хватит..." Тоня перед войной закончила десятилетку, поступила в Бауманский институт, потом ее мобилизовали на окопные работы... Словом, учеба была прервана...

Я кинулся в землянку Поповкина, дал ему прочитать письмо, и, пока он размышлял над ним, мне чудилось, что время остановило свой бег.

- Как ты относишься к этому предложению? - Темные, маслянистые глаза Евгения Ефимовича откровенно смеялись. - Ведь ты единственный холостяк в редакции, а войне конца-краю не видно.

- В огороде бузина, а в Киеве дядька, - обидчиво ответил я. - Нам нужен корректор, и было бы логичным послать меня за ним в Москву.