Читаем Исповедь на подоконнике полностью

Не успел Базаров договорить, как Коровьев, лицо которого уже покрылось коркой склеенных слез, схватил его за воротник и кинул лицом о стену. Витя засмеялся, но руки Адама пережали ему шею сзади.

— Закрой свой поганый рот! Как ты смеешь, ты вообще знаешь, что было в моей жизни? Что я пережил, ты знаешь?

— Ну и что же? — громкий смех Базарова заполнил всю квартиру, но, увидев дрожащего от нахлынувших слез Коровьева, медик стыдливо поджал губы и отвел взгляд.

— А надо тебе это знать? Мы больше не друзья, ты сам так считаешь! Я пытался, я так пытался опять с тобой подружиться! А ты, ты затронул самое больное для меня!

— Я принесу еще водки. — понял намек Витя.

Шатаясь и хватаясь за стены, Базаров приплелся в кухню, которая сразу встретила его яркими огнями и смехом, танцующими парами и улыбками. В центре комнаты скакали Булгаков, Чехов и, конечно, Есенин, обхватив друг друга за плечи, смеясь и даже не представляя, что творится на балконе, в каком состоянии сейчас их товарищи. Парень взялся за холодильник и, стараясь разобрать хоть что-то в плывущем мире вокруг, окликнул ребят. Ватные ноги едва его держали, что сразу заметил Чехов, но медик лишь приткнул ему палец к губам и указал на бутылку водки.

— Тебе точно стоит пить больше?

— Не мне, а нам. Спасибо. — выхватив ледяной напиток из рук остолбеневшего художника, Базаров на качающихся ногах поплыл на балкон с Коровьеву.

— Стоять. — схватил его за плечи Есенин. — Ты плачешь, что случилось?

— Да ничего, Ваня. Все в порядке.

Троица перекрыла шатающемуся Вите проход, но тот всеми силами продолжал идти.

— Коровьев с тобой? — спокойно, сощурив глаза, спросил Чехов, убирая руку с плеча медика.

— Да.

— С ним все хорошо? — перебил его Есенин. — Он как? — поэта окликнули в толпе, но он ответил, что сейчас подойти не может.

— Сейчас трезв, скоро будет в стельку. — прижал пальцы к шее Базаров и споткнулся о свою ногу.

Все парни переглянулись, и еще крепче сжали импровизированную стену.

— Ребята, пожалуйста. Мы очень хотим поговорить. Это действительно важно. — старался вести конструктивный диалог Витя. — Вы же знаете, что у нас не все так гладко в последнее время, умоляю, пропустите меня к Адаму.

Ваня отцепился от друзей и подошел к пьяному медику. Он потрепал его по голове и снисходительно улыбнулся. Остальные ребята последовали его примеру и расступились.

— Базаров, будь осторожен. Мы еще будем заходить проверять, как вы там. Думаю, этот разговор вам нужен. — лицо Есенина сменилось на крайнее беспокойство, он гладил друга по плечам и в один момент крепко обнял на секунду. — Я очень за вас беспокоюсь.

Юноша брякнул в ответ короткое «спасибо», улыбнулся и зашатался на балкон.

Адам плакал. Честно, Витя видел это впервые. Всегда смелый, сильный и добрый, именно музыкант спасал любого, кто лишь подаст знак, именно он представлял из себя эталон восхитительного понимания, настоящий пример радости жизни. А сейчас, стоило ему вспомнить о прошлом, он валялся на полу на балконе и орал, задыхаясь от падающих на шею холодными змеями слез. Коровьев допил стакан алкоголя, оставшийся от друга, и емкость каталась под его ногами. Случилось что-то в парне невероятное. Никогда раньше, даже под редкими ударам отца, даже ночью на лавочке, даже падая между бутылок, даже шатаясь по пустой и тухлой квартире — Адам никогда не позволял себе плакать от тяжелой жизни, не мог упасть духом даже на секунду, просил Ольгу Николаевну никогда его не жалеть. А сейчас что-то всплыло в голове Коровьева, и он резко осознал, в каком ужасе приходилось ему выживать, карабкаться и просто существовать.