Читаем Исповедь маркизы полностью

Ларнаж обернулся как человек, не верящий своим ушам; он не смел представить себе чувство, способное настолько превзойти его ожидания, если не притязания; юноша что-то пробормотал, надеясь, что я повторю свои слова и, возможно, на этом не остановлюсь, но я ничего не говорила и лишь вопросительно на него смотрела.

— Итак, мадемуазель? — спросил секретарь, понимая, что мы можем хранить молчание до Страшного суда.

— Итак, сударь, я жду.

— Вы ждете, мадемуазель, чего же?

— Когда вы мне скажете… чтобы я узнала…

— Ах, мадемуазель, вы меня не любите!

— Это вовсе не то, что мне надобно узнать, сударь; речь идет о вас.

— Вы приводите меня в отчаяние, мадемуазель! Я не знаю, что думать; мои мысли путаются; надежда — это нестерпимая дерзость, а робость… это смерть.

Я была молода, наивна и невинна, но, уверяю вас, обладала неукротимым любопытством и обостренным чутьем. Я пыталась понять его и желала знать, что он скажет. Восклицания и стенания Ларнажа совершенно меня не устраивали — я с нетерпением ждала продолжения. Не догадываясь о девичьих чувствах, мой кавалер просчитался.

— Ради Бога, вы позволите мне сказать? — вскричал он в исступлении, которое казалось мне необъяснимым.

— Я уже целый час прошу вас об этом, сударь.

— Мадемуазель… я вас люблю!.. — повторил необычайно взволнованный Ларнаж.

— Вы уже это говорили; что же дальше?

— Я хотел бы добиться вашей руки; я хотел бы стать влиятельным и богатым, чтобы быть достойным вас, но если вы меня не поддержите, как я смогу это сделать?

Я почувствовала себя смущенной и промолчала.

— Я кажусь вам очень нескромным, очень дерзким?.. Мадемуазель, любовь творит чудеса; к тому же я не настолько лишен средств и поддержки, как вы думаете; чтобы вы в этом убедились, я доверю вам под честное слово тайну моего рождения; смею надеяться, вы ее не выдадите.

— Я, сударь? О! Вы можете на меня положиться.

— Вероятно, мое происхождение вам известно; господин герцог и госпожа герцогиня были оповещены о нем моими покровителями; одна из подруг матери вверила меня их милости, но они не подозревают, кто мои родители, а вы сейчас узнаете их имя, мадемуазель; в нем — все мое будущее, и я передаю его в ваши руки.

— Будьте уверены, сударь, я прекрасно умею хранить тайны.

Меня разбирало любопытство, и я боялась, как бы нас не прервали; к счастью, мои дядя и тетушка были поглощены игрой и полагали, что мы по-прежнему смотрим на звезды.

— Я сын благородной девицы, воспитанной в Сен-Сире, бедной, красивой, доброй, восхитительной особы. Ах! Когда бы вы знали мою матушку!..

— Она еще жива?

— Она жива и почти так же молода, как я; уверяю вас, когда мы появляемся вместе, ее принимают за мою сестру; она имеет честь состоять в близком родстве с господином графом де Ферриолем, послом его величества в Константинополе.

— А господин… ваш отец?

— Ах! Мой отец? — Ларнаж нахмурился, опустил глаза и некоторое время пребывал в нерешительности. — Отец! Я не хочу его винить, но он жестоко обманул мою бедную матушку, он надругался над ее молодостью и доверием, а затем бросил ее и меня; это ужасно, мадемуазель, мне следовало бы его проклинать, а я не могу; природа дает о себе знать, мое сердце разрывается. Я все еще надеюсь, что отец когда-нибудь…

— … вернется к вашей досточтимой матушке, не так ли?

— Да, вернется, признает свою вину и протянет нам руку; на него-то я и рассчитываю, намереваясь добиться успеха.

— Стало быть, он влиятельный человек?

— Он был таким и всегда будет. Его происхождение, сила его духа… короче говоря, словом, это господин герцог Менский.

— Герцог Менский! — с изумлением повторила я.

— Герцог Менский собственной персоной; теперь вы понимаете мои упования и, возможно, простите меня за дерзость…

— Но стало быть, сударь, — живо воскликнула я, — вы внук Людовика Четырнадцатого!

— Да, мадемуазель, — отвечал Ларнаж, гордо поднимая голову, — и я желаю оказаться достойным такой чести.

Я была ошеломлена этим признанием. Ларнаж показался мне сыном Юпитера, ведь я была вскормлена моими родными и воспитана монахинями в духе непомерного почитания покойного короля, которое граничило с преклонением; это напоминало сон, одну из величественных оперных сцен, когда с неба спускаются полубоги, окутанные туманом. Я решила, что Ларнаж совсем не такой человек, как я, Мари де Шамрон; я полагала, что он оказал мне большую честь и готова была склониться перед ним в поклоне; бедный бастард, привыкший к подчиненному положению и постоянным унижениям, не догадывался, какое впечатление он на меня произвел. Истолковав мое молчание не в свою пользу, он резко повернулся ко мне:

— Ах, мадемуазель, я прекрасно понимаю, что для меня все кончено и вы не удостоите меня больше ни вниманием, ни взглядом.

Я уже зашла довольно далеко в направлении, которое мой кавалер не мог предвидеть. Положение внучатой невестки Людовика XIV казалось мне довольно завидным для бесприданницы, тем более что будущий муж был так хорош собой. Я открыла рот, чтобы его обнадежить, но тут нас позвала мадемуазель де Люин. Мне пришлось ограничиться взглядом; Ларнаж лишь прошептал мне на ухо: