Сменили партай-генноссе вывески, партии, убеждения. Вчерашние верные Ленинцы, Сталинцы… — Горбачевцы — сегодня… да кто угодно! Ну, просто День Чудес в Стране Непуганных Идиотов! Вчера еще главный идеолог социализма-коммунизма, пылкий оратор и стойкий борец, а сегодня поутру проснулись — и, здрастьи Вам, тот же петрушка, не сменив даже костюмчика и галстушка, уже первый зазывала в демократическом балаганчике. За другие фокусы агитирует обалдевшую публику. И не хочешь, а поверишь, что Партия — это цвет нации. Все первейшие прохиндеи — ее, родимой, центровые кадры, а значит Ум и, пардон, Честь-Совесть. Чего же мне стыдиться, господа хорошие? Да мне до вас еще тянуться и тянуться… Но не стану. Хватит. Остановлюсь на достигнутом. И так тошно… Пошли вы все…

Вынырнул из зеркала в день сегодняшний. В котором нет замполита, Забайкалья, а есть брайтоновский бейсмент где чищу, любовно оглаживаю детали невинного в преступлениях пистолета.

Но чего терять время? Пока совершают пальцы обряд ритуального прощания с оружием, нырну-ка вновь в прошлое, пусть туманное, как покрытое патиной, местами засиженное мухами зеркало на стене.

Зеркало не старое вовсе, просто чиповое, дешевое, сделанное в Китае. Местами мутное… А местами, ничего, нормальное.

Вот опять пришло прошлое… Другое… Дорогое… Заветное.

Глава 4. Вероника

Вертолет медленно плыл над просторами казахстанской целины, могучим рокотом движков распугивал живность на берегах степных озер, поднимая в небо несчитанные стада жирнючих гусей. Птицы были настолько тяжелыми и ленивыми, что после долгого грузного разбега находили сил отлететь всего на несколько метров где и приземляись, устало переваливаясь с бока на бок. Гусаки демонстрировали полное презрение к шумному страннику и полное удовлетворение от жизни. С высоты полета кишащие птицей берега озер казались покрытыми грязно белой пеной, расплескивающейся все дальше и дальше от нашего курса.

Тот год начала семидесятых был славен невиданным целинным урожаем. Дорогой Леонид Ильич откликнувшись на призыв о помощи уважаемого кунака товарища Кунаева, послал на помощь Казахстану тысячи военных машин с водителями, десятки тысяч солдат и офицеров, сотни ремонтных летучек, бензовозов, походных кухонь, десятки вертолетов с экипажами. Все это воиство, снятое с боевых дежурств, оторванное от учебы, даже командированное из района полыхающей очагами перестрелок и провокаций китайской границы, частично призванное из запаса, лишенное дисциплины, жесткого распорядка дня, привычной военной среды, тихо спивалось и деградировало, упешно разнося после окончания страды бациллу разложения в места постоянной дислокации Армии и Флота.

Причины были множественны и взаимосвязаны. Но самая главная, Первопричина всего лежала на земле в грязи. В прямом смысле слова, валялась под ногами. Имя ее было — Хлеб.

От последнего солдата, призванного из неэлектрофицированной таежной заимки, до генерала все знали, что стране не хватало зерна, что пшеницу за золото покупали за границей. В воинских эшелонах, по мере следования к Казахстану, ежедневно проводились инструктажи личного состава об правильном уплотнении кузовов, о применении пологов, о десятках способов предотвращения потери даже одного зернышка. Зампотехи твердили о бережной эксплуатации техники, замполиты — о политической стороне кампании и поощрении отличившихся. Реальность быстро добила остаточные иллюзии.

Обочины дорог в Тургайской области колосились золотой пшеницей, никем никогда не сеянной, но проросшей после прошлогодней ударной битвы за урожай. Пшеница, потерянная людьми и развеянная ветром вдоль степных дорог, ничуть не отличалась от посеянной и взращенной на полях, тянущихся во все стороны света от горизонта до горизонта. Пшеница стояла золотой стеной, тяжело катя валы под порывами ласкового летнего ветра. Красивые колосья, полные крупных, одно в одно, как на подбор зерен радовали взгляд. Пшеничные поля, не прерываемые межами, дозревали под лучами щедрого казахстанского солнца. Казалось зерна одного только Тургая хватит для всей страны, больше не прийдется унижаться и покупать зерно за бугром.

Сверху видно многое. С горечью наблюдали хилую однопутку, сверкающую пустынными рельсами среди хлебных полей. Высмотрели только три более менее приличных шоссейных дороги на всю область. Всего один единственный небольшой элеватор в Аркалыке — столице пшеничного края. Даже мы, люди далекие от сельского хозяйства поняли, что зерна во много раз больше чем предполагалась для этого элеватора, узрели полное отсутствие возможностей вывезти собранное богатство в другие области. Набравшись смелости я задал этот вопрос полковнику Пагаряну, начальнику оперативной группы округа.

— Ты, наверное, первый раз на целине? Не знаешь еще — наше дело возить, а куда возить, зачем возить, это не наше дело. Это дело местных властей. Найдут, разберутся, не беспокойся. Ишь, государственный муж нашелся! Ты знай — летай. Понял, да?