Читаем Испанская баллада полностью

Альфонсо захлестнула волна гнева. Значит, вот какое покаяние наложили на нее еврейские священнослужители. Через эту женщину они хотят принудить его в самый разгар священной войны наводнить страну неверными. Эта женщина посеет рознь между ним, королем Альфонсо, и его народом, его Богом. Зато ее (вы только послушайте такую чушь!) их Адонай очистит от скверны. Они сплели настоящий заговор – она, ее отец и их священнослужители. Столь гадкой, грязной сделки никто еще от него не требовал. Его хотели провести как последнего дурака. Хотели, чтобы за ее любовь, за ее тело он отдал свою бессмертную душу. Но он не попадется в расставленные сети, не позволит этим обманщикам себя провести, не поддастся на вымогательства, нет, ни в коем случае.

Отчаянным усилием воли он сдержал грубые площадные ругательства, вертевшиеся на языке. Вместо того, с судорожно искаженным лицом, он громко и повелительно, словно обращаясь к сборищу непокорных грандов, отчеканил строгие и точные латинские слова:

– Я не желаю обсуждать государственные дела в Галиане. Я не желаю обсуждать государственные дела с тобой. – Он бесцеремонно повернулся к ней спиной и удалился.

Ночью он пришел к ней, но она заявила, что женщины-еврейки, согласно обычаю, в эту покаянную пору должны спать одни. Тут уж его злость вырвалась наружу. Он, видите ли, должен считаться с ее дурацкими суевериями! Или это новая хитрая уловка, чтобы вынудить его подписать указ насчет евреев? Очевидно, она ему отказывает по этой причине? С дико блуждающим взором он произнес угрожающе тихо:

– Значит, ты выставляешь мне условия, да? Я должен впустить в Кастилию твоих нищих побродяг-евреев, и за это ты сегодня впустишь меня к себе, да? Просчиталась, я ничего подобного не потерплю. Я хозяин в этом доме и в этой стране!

Она смотрела на него широко раскрытыми умоляющими серыми глазами, смотрела с ужасом и укором, но притом без страха. Это окончательно взбесило Альфонсо. Он ринулся на нее, швырнул на ложе, грубо сжал в объятиях, как сжимают врага. Она сопротивлялась, полузадушенная. Но он не давал ей вырваться. Тяжело дыша, он в клочья разорвал ее платье и овладел ею – не испытывая удовольствия, насильственно, злобно, отупело.

В ту же ночь она покинула дворец Галиана. Она ушла в кастильо Ибн Эзра.

Альфонсо слышал, как она уходила из дома вместе с кормилицей Саад. Путь в Толедо, вверх по холму, был недолгий, однако в ночное время небезопасный. Поколебавшись, король послал следом вооруженного слугу, чтобы тот проводил Ракель. Но слуга не догнал ее. «Ну и ладно, пусть поступает как знает, – мстительно думал Альфонсо. – Она сама того хотела. Все, что ни делается, к лучшему. Это воля самого неба. Теперь меня ничто не удерживает. Теперь я наконец-то начну войну с неверными. Эта женщина одна повинна в том, что я так долго и позорно бездействовал. Арагонский молокосос просчитался. Это чтобы я-то плевал в потолок, пока он будет бить неверных! Нет, не бывать такому».

Настало утро, и он решил явить великодушие и еще денек протянуть в Галиане. А вдруг она вернется! Несмотря на свой праведный гнев, он хотел расстаться с Ракелью по-доброму. Все-таки здесь, с ней, он изведал много радостей. Нехорошо, если конец будет таким глупым и некрасивым.

Он бродил по покоям дворца, бродил по парку в какой-то судорожной веселости. Эта новая Далила желала предать его филистимлянам, но он не такой болван, как Самсон, он не допустил, чтобы у него похитили силу. Прекрасная жизнь в Галиане – то был всего лишь призрак, мираж пустыни, эспехизмо, а теперь свежий ветер развеял этот морок, и вокруг него – трезвая, ясная действительность.

Он остановился перед мезузой, которую Ракель повесила на косяк двери. Изящный цилиндрический футляр был сделан из металла, а в застекленном отверстии угрожающе просвечивало слово «Шаддай»[92]. Альфонсо хотелось сорвать и бросить на пол эту языческую цацку, но он опасался навлечь на себя гнев Бога Ракели и ограничился тем, что кулаком разбил стекло вдребезги. Осколки впились ему в руку, потекла кровь, Альфонсо отер ее, но кровь все текла; с мрачной ухмылкой смотрел он на израненную руку. То-то разинут рот все, кто воображал, будто он разленился здесь. Нет, он готов сражаться. Как славно он будет рубиться своим мечом Fulmen Dei! Благословенная самим Богом честная мужская битва вышибет вон из его души все эти дурацкие мысли. И кровь его очистится от грехов, от сомнений, от гнетущего, расслабляющего языческого чаровства.

С наигранной веселостью он обратился к Белардо:

– Не исключено, старина, что твои заветные надежды скоро сбудутся. Твой дедовский кожаный колет и шлем явно залежались, можешь снова извлечь их на свет божий. Тебе представится случай их проветрить.

Садовник, похоже, больше удивился, чем обрадовался.

– Я рад услужить твоему величеству всем, что имею, – заверил он, – в том числе дедушкиным кожаным колетом. Но ведь кому-то придется остаться тут, чтобы дальше орудовать лопатой. Неужели, государь, ты хочешь, чтобы твой сад снова одичал?