Читаем Исход полностью

С какого-то неуловимого момента друзья стали общаться минимально: каждый был погружен в свое, или занимался своим. Буглаев пил, или лежал и пялился в потолок стеклянными глазами. Аугуст, со своей стороны, смотрел в окно и думал невесть о чем, а потом заваливался на полку и спал. Он давно уже перестал задавать себе молчаливый вопрос, отчего они едут вместе и зачем он понадобился Буглаеву. Аугуст просто ложился и спал, и ему снилось все подряд — хорошее и плохое. Когда снилось хорошее — он просыпался и радовался снам, копошась в них и припоминая подробности; когда плохое — он просыпался и радовался, что это был всего лишь сон. К лени и неге привыкаешь быстро: Аугусту уже хотелось ехать и ехать так дальше без остановки — десять раз вокруг земли, а после еще сто. Три дня пролетели для Аугуста незаметно, и вместе с ними пролетали мимо города — Чита, Улан-Удэ, Иркутск, Красноярск, Новосибирск, еще какие-то станции, разъезды и полустанки. А Россия все не кончалась. Теперь, когда Аугуст ехал по этим нескончаемым просторам добровольно, свободным человеком, громадность страны вдруг потрясла его: а ведь они и половины ее еще не проехали! Каким же безумцем надо быть, чтобы пытаться захватить такие просторы? Они же проглотят без остатка и растворят в своих лесах и болотах любую армию мира! И другая мысль поразила Аугуста: победа-то Советского Союза в этой войне была неминуемой! Неужели, понимая это, все равно потребовались Сталину такие чудовищные, «самоотверженные» жертвы от народа? Не намного ли мудрей Сталина был когда-то фельдмаршал Кутузов, который запустил французов поглубже на территорию России, и бросил их там на произвол судьбы, отдал на свободное растерзание лесам, болотам и бесконечным просторам, ни слова не понимающим по-французски.

«Теперь, после трудармии, все эти леса должны немецкий в совершенстве знать», — подумал Аугуст и засмеялся, и стал тут же имитировать чихание, чтобы Буглаев не пристал с вопросами. Но Буглаеву было все равно: Буглаев смотрел в потолок и не моргал…

После того, как проехали Новосибирск, Аугуст начал собираться на выход, как парашютист готовится к прыжку: внутренне группируясь. Нужно было настроиться на новый раунд испытаний. Аугуст хорошо понимал: скоро он покинет мягкий вагон, и начнется жесткая жизнь: не лагерная, конечно, свободная, но свободная — это еще не значит, что легкая и счастливая. Возможно, что как раз наоборот…

Ему оставалось ехать до Омска не более десяти часов — так сообщил проводник. Аугуст взволновался, вышел в коридор, помаялся там, снова зашел, опять вышел, постоял у окна, вернулся, сел на свой мягкий диван. Буглаев отчего-то тоже забеспокоился, стал заговаривать с Аугустом о каких-то пустяках, заглядывать ему в глаза, и чувствовалось, что он хочет сказать Аугусту что-то особенное. Что ему жаль расставаться, наверное. Что ж, Аугусту тоже было жаль: сдружились ведь. Но что поделаешь: жизнь сводит — жизнь разводит. Да, нелегко будет прощаться. Но это неизбежно. Не об этом ли хочет сказать Буглаев? Однако, бывший бригадир восьмой бригады посидел напротив, побарабанил пальцами по столику, пощелкал ногтем по стаканам, затем встал, надел пиджак, взял стаканы со стола и ничего не сказав, вышел из купе. Наверно, к проводнику опять, пить. Ну и Бог с ним: меньше слов — меньше слез.