Читаем Исход полностью

А потом Аугусту стал сниться сон. Ему снилось, что к их домику подходит Ульяна, и что она стучится в дверь и спрашивает у матери, дома ли Аугуст; и мать ответила, что да, Аугуст дома, но крепко спит, потому что последнюю ночь совсем не спал, и еще много ночей до этого тоже не спал почти. А Ульяна спрашивала, нельзя ли его разбудить, и мать объясняла ей, что конечно же нельзя, потому что он страшно устал и ему нужно обязательно отдохнуть. И тогда Ульяна сказала: «Что ж, тогда я пойду», и Аугуст закричал ей: «Не уходи!». И обе женщины обернулись к нему от порога, и мать удивленно сказала: «Ты только что крепко спал!». — «Я и сейчас сплю, — сказал ей Аугуст, — пусть она заходит, пусть сядет рядом со мной: она пришла что-то сказать мне — я ждал ее». — «Откуда Вы знали, что я приду? — спросила его Ульяна, — почему Вы решили, что я хочу Вам что-то сказать?». — «Но ведь ты действительно пришла!», — сказал ей Аугуст и радостно засмеялся своему собственному остроумию. Не-ет, теперь он этого сна не упустит из-под контроля, как все предыдущие, на этот раз Ульяна не ускользнет от него, он растянет этот сон до бесконечности, до конца жизни…

— Да, я действительно пришла, чтобы поговорить, — сказала ему Ульяна, — может быть, мы выйдем на улицу?: там так дышится сейчас хорошо…

И тут Аугуст внезапно проснулся и сообразил: да это же не сон вовсе! Рядом с ним действительно стояла живая, реальная Уля и звала его на улицу. И мать была тут же, в двух шагах дальше, обеспокоенно переводя взгляд с проснувшегося сына на нежданную гостью.

— Слючилась какой-нипут плакой? — хотела знать мать.

— Нет, ничего не случилось. Спартак выздоровел. Я хотела сказать Вашему сыну спасибо: он вынес его из степи по жаре. Вот и все.

— Я сейчас выйду, — сказал ошарашенный Аугуст, все еще немного сомневаясь в реальности происходящего, — умоюсь вот только…

— Я подожду во дворе: уж очень хорошо там дышится, — сказала Уля и вышла. Мать подозрительно смотрела на Аугуста. Аугуст пожал плечами, но мать видела, что он очень взволнован. С чего бы это? Натворил что-нибудь? Чего-то они темнят — эти двое…

Аугуст вернулся в дом поздно — далеко за полночь. Тихо пробрался к своей кровати и лег. Не подозревал, что мать не спит. В четвертом часу ночи, или уже утра мать, не слыша привычного сонного бормотания, подошла к Аугусту на цыпочках, и успела заметить в свете заходящей за окном луны, как сын поспешно зажмурился: сделал вид что спит. А в шесть утра он действительно спал, и мать обмерла: он улыбался во сне. Такого его она не видела с поволжских времен: десять лет уже Аугуст не улыбался во сне. Теперь мать точно знала: что-то произойдет с ними. Неужели? И радостно за Аугуста, и горько было ей: она хотела домой, на Волгу: неужели этому никогда не бывать?

Еще несколько последующих вечеров ускользал Аугуст вечерами из дома умытый и в чистой рубахе: так к трактору на ремонтные работы не ходят. Бабы на ферме заговорили лукаво, что Аугуст-то того: попался в женские сети, наконец, дал себя запаучить миленькой Ульянке: «Готовь, Амалия Петровна, теперь хату к свадьбе». Мать отмахивалась: «Чепука, чепука», но сама замирала от тревожных предчувствий. Сын с ней на эти темы категорически не разговаривал — просто молчал как глухонемой. Один лишь раз, уходя на свидание, буркнул в ответ на материн вопрос зачем ему все это надо: «Она со мной советуется о разном…». — «Она уже посоветовалась однажды!», — хотела было съязвить мать, но прикусила язык: инстинкт подсказал ей помалкивать до поры до времени. Но при удобном случае она намеревалась поговорить с сыном серьезно. Она хотела предупредить его, чтобы он не привязывался слишком сильно к этим ужасным местам, что их все еще ждет их любимая родина. Однако, она опоздала с этим разговором.

Однажды, в сентябре, в яркий, солнечный день бабы на ферме принялись укорять Амалию и обиженно чехвостить за то, что она темнила берлинская и никому не сказала, что сын ее женился.

— Кафо шенился? Кокта шенился? — испугалась Амалия Петровна.

— «Кафо-кафо»: Ульку Рукавишникову — кого же еще? Сегодня расписались в Саржале, а ты молчишь как партизанка. Свадьбу, что ли, зажилить хотите? А не получится, Амальюшка! У нас на Руси так не положено!». Мать, спотыкаясь, побежала домой, что-то бормоча. Бабы остались в полном недоумении: вроде и не прикидывается немецкая Амалия Петровна эта, похоже — и вправду не ведает ни о чем. Ну, немцы; ну, немцы: ну, чернильная нация: чернильней некуда!

Когда мать вбежала в дом, Аугуст как раз бережно снимал свой парадный костюм — и когда надеть-то успел?… ах да, он же сегодня утром после нее оставался… неужели все правда?…

— Was haschta gtan? — спросила она.

— Мама, не волнуйся, все в порядке: мы расписались с Ульяной. Ты же все время сама хотела, чтобы я женился. Ну и вот…

— Не так я хотела! — закричала мать, — и почему мне ничего не говорил? Почему скрывал? Почему меня обманывал? От женщин на ферме узнала! Позор какой! Аугуст! Что ты натворил! Почему сделал тайно от меня?