Читаем Исчёрканная полностью

Так легко, как будто соль

Земли поглотила вас,

Я играю вальс.

***

Как только установилась погода, Маргарита пошла раскапывать лунки у хозблока. Приходилось то и дело отгонять кота – всё норовил прыгнуть на лопату.

Маргарита не знала, как сажать яблони; порылась в библиотеке – пусто. Поэтому сажала так, как казалось правильным. Воткнула в ямы деревянные палки, поставила рядом саженцы, расправила корни. Привязала саженцы к палкам. Присыпала землёй и полила. Закончив, постояла, разглядывая берёзы над стеной и грязь под ногтями.

Вечером тридцатого «завтра» Маргарита поговорила по телефону с Леной. Лена была бодра, рассказала, что познакомилась с соседкой по палате – химиком-технологом; уверяла, что снова будет сдавать химию на следующий год. Спрашивала, как кот. Маргарита сказала, что кот в порядке и что она посадила яблони.

Сорок третьего «завтра» ей сказали, что Лена умерла в больнице.

Вечером пятьдесят третьего Маргарита пошла к хозблоку. Три яблони подсохли, но вроде держалась. Маргарита положила ладонь на ствол четвёртой, стараясь не нажимать сильно. Ствол был шершавый, по нему бежали букашки, под корой текли какие-то соки.

– Чёрных? Остаться решила? – крикнула воспитательница.

Маргарита внимательно посмотрела на яблоню, запоминая. И пошла за вещами.

А в промежутках становится жутко –

Прости, дорогая, мне некуда больше идти.

Любовь, как водитель последней маршрутки,

Ещё далеко, но я знаю, что точно в пути.

Глава 4. Ошейник

Электронный пропуск. Дверное стекло с трещиной. Доска с расписанием и крашеные скамейки вдоль стен. Карточка, чтобы расплачиваться в столовой, – всегда нулевая; деньги, которые Маргарита получала во «Дворике», она тратила на другое.

Новая школа была ещё старее, чем прежняя. В холле пахло тряпками и хлоркой, в рекреации висели выцветшие фотообои с берёзами, на лестничных пролётах под ногами скрипел коричневый кафель. И всюду были толпы людей. Толпы слоняющихся, бегущих, кричащих.

Маргарита ненавидела давку в раздевалке; приходила за полчаса до первого урока – повесить куртку, пока никого нет. Уходила, когда последний урок давно заканчивался, – чтоб забрать куртку, когда в раздевалке пусто. Одевалась и медленно шла домой; выйдя из школьной калитки, раскуривала кофейную «Диву Никотина». Пальцы мёрзли без перчаток, ногти пожелтели от сигарет. Маргарита докуривала под фильтр, обжигала рот и гортань. Двух «Див Никотина» хватало на дорогу до «Дворика».

Скрип кроссовок по линолеуму. Эхо и стук мяча в спортзале. Стук дверей. Крики и хохот, мелодии мобильных, постоянная лента клипов на переменах. Дребезжащий, ввинчивающийся в уши звонок.

После разграфлённой колонии звуки били по ушам, рябило в глазах, и кружилась голова. В первый день Маргарита шарахалась от людей, забивалась в угол на переменах. В классе устроилась за предпоследней партой у стены. Села бы за последнюю, но там обитал местный чудик, весь в перхоти и вонявший потом.

Скрип маркера по доске. Крошки мела. Ветер, врывающийся в открытую фрамугу. Грязно-жёлтый тюль, встающий парусом, и облупленный подоконник. Запах макарон с подливой.

В библиотеке ей выдали учебники, которые из-за года издания сильно расходились с теми, что были у одноклассников. Маргарита смотрела в правила и параграфы и не понимала ничего. Цифры двоились, мысли путались. Одну из одноклассниц звали Галя; когда её вызывали к доске, Маргарита вздрагивала, слыша как наяву: Гляибля.

На неё тут почти не обращали внимания, немножечко сторонились. Словно её не было. Только учителя говорили «Чёрных» во время переклички. Всё.

Может, им дали такое указание: не трогать её. Может, её считали прокажённой; в конце концов, все в классе знали, откуда она пришла. Иногда Маргарите казалось, что на неё оглядываются, показывают пальцем, когда она не видит; шепчутся, когда не слышит.

Маргарите было всё равно. Маргарита была счастлива, что за ней не следят, что её не трогают. Маргарита шла в школу – и не было конвоя.

***