Читаем Исчадия техно полностью

— От начала времен снова и снова греховная сущность человека бросает его из одной пропасти в другую, и лишь истинная вера избранных спасает наш род. От сотворения мира минуло совсем немного времени, когда грехи в количестве множественном едва не погубили всех. Весь мир был скрыт под водами моря безбрежного, и лишь праведник с семейством и скотом разным, хоть и немногочисленным, сумел выплыть и продолжить наш род. Но недолго помнили про гнев Господа потомки праведника — вновь взялись за старое. С опаской, не всем грехам потакая, но и без них не обходясь. И сотворили они идол своего главного греха — бумагу, сатанинской лапой разрисованную, с печатью-пирамидой, и поклонялись бумаге той во всех землях. Как назывался тот грех?

— Жадность! — недружно выдала толпа.

— Да. Жадность, стяжательство, скаредность. Получив одно, бросали и тянулись за следующим. Все было поделено не единожды, но руки так и тянулись к чужому, ибо всеобщее потакание греху сему достигло тех вершин, за которыми всегда таится пропасть. Каждому хотелось иметь все, и даже более. Границ стяжательству не было. Бедные начали разорять богатых, богатые губили бедных из страха за кошелек свой, те части света, где было мало богатств, с лютой ненавистью накидывались на другие. Глупость преподносилась как достоинство, скромность осмеивалась, похоть выпячивалась, честь забылась. Землю губили страшными ядами ради пустых забав. Власть предержащие потакали самым низменным страстям, управляли народами при помощи ярких и бессмысленных картинок, пропитанных блудом. И настал миг, когда жадность перешла через последнюю границу, а всеобщая глупость не позволила это понять, ибо правила миром именно она. Великая резня, один раз начавшись, не заканчивалась долгие годы. В тот раз Земля наша впервые вкусила особый яд, имя которому Техно, ибо впервые могущество созданий божьих достигло тех вершин, когда человек смог пройти по Луне. Деяния рук человеческих, оставшись без присмотра или выпущенные на волю, отравили воды и леса, нивы и сады. Великий голод и скорбь опустились на мир человеческий. Нечестивый дух довольно посмеивался, глядя, как мрет стар и млад, науськивая их, желая, чтобы ни единый не пережил битву скупцов. Но праведниками силен наш мир, вот и тогда смогли они на его остатках собрать уцелевших. Но ничему те не научились. Едва Земля очистилась, как новый грех обуял их. В страхе отказывая себе во всем материальном, чтобы не предаться повторно греху стяжательства, они не чурались другого. Нельзя брать у соседа — ведь это жадность. Сосед тоже не должен ничего брать из твоих вещей, но в остальном его ничто не ограничивает. И ты тоже не ограничивай себя в удовольствиях, лишь не бери чужого. Омерзительно чудовищная свобода и вседозволенность — вот что началось. И закончилось тем, что больше всего люди вожделели плотского. Мужчины хотели многих женщин, молодых, старых и даже детей, а также других мужчин и мальчиков, разных животных и вовсе невообразимых неприродных вещей, что создавались нечистым железными руками, коими управлял проклятый дух Техно. Женщины переделывали себя в мужчин грешным образом, а мужчины превращали себя в женщин так же грешно, а то и в химер невиданных. Предела той гнусности не было. Многие умирали, раз за разом прикасаясь к поганым алтарям Техно, за что получали высшее наслаждение. Им не нужны были ни еда, ни питье — хотелось только трогать оскверненные вещи и пребывать от этого в похотливом непрерывном блаженстве. Люди травили себя ядами чудовищными ради грязной минутной радости. И когда неслыханный разврат перехлестнул через вершины, за которыми лишь пропасть, заполненная тьмой и скрежетом зубов, сошла с небес железная саранча, пришедшая с дальних звезд. Она принесла с собой смерть, невиданное безумие и ужасающие болезни. Как звался грех, что в тот раз едва не погубил всех?

— Похоть, — ответила толпа, уже дружнее.

Народ, похоже, заводился от этого немудреного рассказа. К тому же голос Либерия интонациями напоминал тот, что можно услышать на выступлениях гипнотизеров. Ох и непрост этот брат…