Читаем Ирландское сердце полностью

Уже прошло два месяца с тех пор, как умер Питер, а в Ирландии все еще продолжались бои. Не настоящая война, а вылазки в духе «зуб за зуб», не приносящие особого перевеса ни одной из сторон. Что должен был думать Питер, когда понял, что студент, которого он учил любить Ирландию, предал его? Или когда увидел Сирила в рядах армии? Умереть из-за игр политиков. Ужасно. Я очень злилась из-за того, что не смогла даже оплакать Питера должным образом. Я сказала об этом мадам Симон, которая в ответ произнесла странный звук – что-то вроде «пт-т», – на который способна только настоящая француженка. И за этим последовал стремительный поток французского.

– Lentement s’il vous plaît[204], – попросила я ее.

И тогда медленно и рассудительно мадам Симон преподала мне урок истории. Неужели я не осознаю, что каждый раз, пересекая площадь Согласия, прохожу по месту, где когда-то стояла гильотина?

– Казни были популярным развлечением, – сказала она. – Причем казни не только короля, королевы и аристократов, но и самих революционеров. Друзей, ставших врагами. Робеспьер обезглавливал своих бывших друзей, пока в конце концов и сам не потерял голову. O Liberté, que de crimes on commet en ton nom!

– О Свобода, – вслух перевела я, – какие только преступления не совершались во имя тебя! Что ж, сильно сказано, мадам Симон.

Она выразительно фыркнула. Неужели я могла подумать, что это ее слова? Non, нет. Слышала ли я когда-нибудь про мадам Ролан? Жанну Мари Флипон?

У мадам Ролан был свой салон, рассказала мне мадам Симон, где тайно собирались французские революционеры-заговорщики. Американцы приходили туда тоже.

– Бенджамин Франклин? – уточнила я. – Томас Джефферсон?

– Думаю, да, – кивнула она.

Все были благодарны ей за вкусную еду и вино. Это было малопонятно и удивительно для революционеров, которые не были выходцами из зажиточных семей, пояснила она.

И после всего того, что мадам Ролан сделала для революции, она тоже поднялась на гильотину и была обезглавлена.

– О нет, – ахнула я. – Какой ужас. Поверить не могу…

– Пт-т-т, – повторила свой фокус мадам Симон. – Только американка может так удивляться такому. – Она сокрушенно покачала головой. – В такой наивности, вероятно, кроется какая-то сила.

– «Смеясь беспечным смехом борца, не знавшего поражений», – процитировала я.

– Хорошо сказано, Нора, – заметила мадам Симон.

– Это из одной поэмы, – объяснила я. – Она называется «Чикаго». Про мой город. Молодой, крутой, оптимистичный.

Ее прислал мне Эдди Штайхен, а написал ее его зять, Карл Сэндберг. Сильно пишет этот парень.

А теперь я цитировала последние строчки Сэндберга:

– «…Гордый тем, что он – свинобой, машиностроитель, хлебный ссыпщик, биржевой воротила и хозяин всех перевозок»[205]. Все ради своей нации.

Мадам Симон не понимала и половины из того, что я ей говорила.

– Моему кузену Эду эта поэма точно не понравилась бы, – сказала я ей. – Он хочет, чтобы Чикаго был красивым и больше похожим на Париж.

– Возможно, ваш город может быть и сильным, и красивым одновременно, – предположила мадам Симон. – Эта война закончилась не миром, а сглаживанием неприязни. Я покидаю Париж. Буду жить со своим племянником и его семьей в Бордо. Стану шить платья внучатым племянницам. Я не Габриэль Шанель. Я хочу быть со своей семьей. Езжайте домой, Нора. Возвращайтесь в Чикаго.

– Но моя семья отвергла меня, – возразила я.

– Откуда вы знаете?

– Я написала своему брату, – пояснила я. – Хотя теперь не уверена, что он получил мое письмо.

– Так напишите еще раз, – настаивала она. – Столько людей было потеряно безвозвратно. И будет просто замечательно, если хоть кто-то из них вдруг вернется живым.

– Но ведь меня «убила» моя собственная сестра Генриетта, – продолжала сомневаться я.

– Она может уже сожалеть об этом, – не сдавалась мадам Симон.

– Я в этом не уверена.

– Вот и выясните. Задайте ей такой вопрос.

– Мне? Заговорить с ней? Никогда. Я испытываю к ней отвращение. Я…

Господи, я уже рассуждала как Макреди или Уилсон. Возможно, для меня станет облегчением, если я перестану ненавидеть Генриетту. С другой стороны, у меня тоже найдется пара вещей, за которые следует перед ней извиниться.

– Но как я могу покинуть Париж? – все еще сомневалась я. – Я уже далеко не та Нора, которая когда-то приехала сюда. И я не знаю, смогу ли жить в Чикаго.

– Вот и разберетесь. Вы приняли участие в представлении, Нора. В спектакле. Вам приходилось произносить строки на языке, который вы по-настоящему не знаете. Воображать себе любовь с мужчиной, которого вы почти не видели, и присоединиться к революции, которую не понимали.

– Это не так. Я действительно любила Питера, и у меня такая же ирландская кровь, как и у них, так что…

– Но вы ведь, помимо этого, еще и американка, Нора. А американцы в конце пьесы всегда возвращаются по домам.

– Но Тим Макшейн… – начала было я.

– Вы пережили войну, Нора. Неужто боитесь какого-то громилу? – перебила меня она.